меньшевистский анархист». А Октябрьская революция – «революция непоследовательности, уступничества жизни, не доведенная до конца». Впадая в революционно-мистический азарт, буревестники анархии пророчили России третью революцию, истинную, подобную пришествию Мессии: «Жестоко те господа ошибаются, думая, что настоящая революция уже закончена, что теперь осталось только закрепить те паскудные завоевания, что достались трудовому народу. Нет! Настоящая революция, социальная революция, освободительница трудящихся всех стран, только начинается».

Прорицатели с бомбой

В политических теориях вождей анархизма прозорливость сочеталась с утопизмом, доходящим до бреда. Так иногда тяжелый шизофреник пугает нормальных людей своей проницательностью; так юродивому бывает дано предречь будущее. Один из вождей анархизма, Лев Черный (П. Д. Турчанинов), вскоре после Октябрьской революции писал о социалистическом будущем: «Общественное производство создаст могучую бюрократию, всем заведующую, все организующую. Тирания этой бюрократии будет сильнее, чем современной, ибо она будет вмешиваться в самые повседневные мелочи жизни и иметь, в силу выборов большинством, неограниченную власть… По своему числу напоминая полчища саранчи, она будет являться истинным бичом будущего строя». Как в воду глядел.

И тут же, переходя к описанию желанной альтернативы – светлого анархо-коммунистического будущего, – пророк превращается в полусумасшедшего прожектера. «С уничтожением капитализма и классового строения общества города должны будут рассосаться… Деревни исчезнут, ибо сельская работа как отдельное занятие, вероятно, исчезнет, и земли будут обрабатываться фабричными рабочими… Дома, весьма вероятно, будут группироваться кругом фабрики в форме шестиугольника, наиболее экономичной формы поселения для страны… Широта улиц будет зависеть от способа передвижения – воздухоплавание, быть может, и совсем их уничтожит. Освещение, мощение, канализация будут делом ассоционным; кто не хочет – может и не примыкать к ним».

Что значит словечко «ассоционный» – не сразу поймешь, но Лев Черный очень его любил. В 1917 году он основал новое направление в анархизме, да так его и назвал: ассоционный анархизм. Ассоционисты оказались радикальнее не только большевиков, но даже и анархо-коммунистов. Последние признавали, по крайней мере, социальные структуры типа коммун, основанные на общности труда; ассоционисты готовы были мириться только с абсолютно свободными объединениями людей: сегодня вместе, а завтра – врозь. Поэтому и канализацию в своих утопических «городах солнца» Лев Черный наделял такой же свободой.

В те удалые дни даже самые фантасмагорические теории имели шанс быть воплощенными на практике. Лев Черный и его единомышленники образовали в январе 1918 года Московскую федерацию анархических групп. И тут же начали вооружаться. При МФАГ были созданы отряды «Черной гвардии», образованы боевые группы с говорящими названиями «Ураган», «Авангард», «Борцы»… В Питере родилась Петроградская федерация анархистов-коммунистов; по данным ее секретаря Ильи Блейхмана (возможно, преувеличенным), в нее сразу вступило около 18 тысяч человек – матросов, рабочих, солдат. Анархисты вооружались не только пулеметами и гранатами, но и печатным словом. В 1918 году в России издавалось 55 анархистских газет и журналов тиражами от нескольких сот экземпляров до нескольких десятков тысяч.

Надо признать: лидеры анархистов – Илья Блейхман (печатавшийся под псевдонимом Н. Солнцев), Аполлон Карелин, Павел Турчанинов (Лев Черный), Александр Голдберг (А. Ге), братья Абба и Владимир Гордины – были яркими, талантливыми публицистами. Неровности стиля в их статьях, воззваниях и листовках компенсируются пророческим фанатизмом. Повинуясь их призывам, под черные знамена стекались бесстрашные головорезы, всегда готовые убивать и грабить. Особенно если убийство называется «социальной защитой», а грабеж – «экспроприацией».

Все поделить!

Революционные партии в России сходились на том, что причина преступления заключается в несправедливом общественном устройстве. Анархисты и в этом плане были последовательнее прочих. Преступление существует только там, где есть собственность и охраняющее его государство. Коль скоро в союзах анархистов не признается ни то ни другое, то любой преступник, от карманного вора до серийного убийцы, вступая в их ряды, перестает быть преступником. Он – товарищ, он – братишка (напомним: оба этих слова на дореволюционном уголовном жаргоне означали принадлежность к преступному миру).

Идея социального союза с уголовщиной предельно ясно сформулирована в воззвании «К ворам и налетчикам» Совета федерации анархистов Одессы: «Вас мы считаем продуктом тех проклятых условий эксплуатации и насилия, которые созданы буржуазией и охраняются сейчас только продажной бандой наемного белогвардейского офицерства… Если буржуазия страдает от вашей деятельности, тем хуже для нее – она пожинает сейчас то, что сама посеяла, и уж не наше дело ее защищать. В новом коммунистическом обществе… не будет частной собственности, не будет богатых и бедных, не будет тогда места грабежам и налетам».

Тогда – не будет, а сейчас – вперед, под черным знаменем анархии. Вооруженные формирования анархистов стремительно превращались в уголовные банды, занимавшиеся целенаправленной «деятельностью» по уничтожению частной собственности. Первое дело – захват особняков. Боевые дружины МФАГ в январе – марте 1918 года «социализировали» в свою пользу в Москве более двух десятков частных зданий. Петроградские анархисты в те же месяцы занимались революционным делом захвата кожевенных складов: в условиях стремительно надвигающейся разрухи и товарного голода кожаные сапоги и куртки стоили дороже золота и бриллиантов.

«Чернознаменцы» не пренебрегали и ценностями, доставшимися в наследство от старого мира. В лихое время немецкого наступления на Петроград, когда Ленин строчил отчаянное воззвание «Социалистическое отечество в опасности!», к ломбарду на 1-й линии Васильевского острова подкатили два авто, полные вооруженных граждан. Связав охрану, они проникли в кладовые и, поработав там, стремительно смылись, заявив на прощание охранникам: «Мы не преступники, мы – анархо-коммунисты и грабим только богатых». Идейные грабители и в самом деле не тронули мелких закладных, не позарились на столовое серебро. Унесли они лишь золотые и бриллиантовые «цацки» ценой от 600–700 рублей, принесенные в ломбард, конечно же, крупной буржуазией.

Спустя полтора месяца в Москве нашумело «опиумное дело». Вооруженный отряд анархо-коммунистов захватил в конторе торгового общества «Кавказ и Меркурий» несколько подвод опиума, предназначавшегося для аптек. Наркотик был перепродан некоему Журинскому, по-нынешнему говоря – криминальному авторитету. Дело проворачивал один из самых колоритных деятелей анархизма, Мамонт Дальский, актер и борец за безграничную свободу, красочно описанный впоследствии Алексеем Толстым в романе «Хождение по мукам». Московская ЧК едва справилась с коммунистическими наркоторговцами.

Уголовные безобразия «чернознаменцев» и в еще большей степени та непримиримая, хотя и бестолковая война, которую они развернули против немцев после подписания Брестского мира, заставили большевиков ударить по своим бывшим союзникам. В апреле 1918 года анархистские формирования были разоружены в Москве, Петрограде и некоторых крупных городах. Но у адептов безграничной свободы нашлись союзники в лице молодой и, казалось, крепкой партии левых эсеров.

«О чем задумался, товарищ атаман?»

В «Несвоевременных мыслях» Горький не без ужаса констатирует: «Недавно матрос Железняков, переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей». В июле