тыловых служб воинских частей – до 2 миллионов 500 тысяч. Потом началась революция, за ней пришли разруха, голод, Гражданская война, «красный террор». На исходе всей этой свистопляски, к концу 1920 года, в Петрограде числилось 722 тысячи жителей. Нет ничего, что красноречивее этих цифр свидетельствовало бы о драматизме судьбы Северной столицы в роковые революционные годы.

«Летучий голландец» революции

Странное зрелище являл собой великий имперский город после пережитых им революционных бурь. Летучий голландец. Город-труп, город-призрак. Полупустые улицы, замусоренные дворы, выбитые стекла, расквашенные фонари, обваливающаяся лепнина роскошных особняков, заколоченные досками накрест парадные подъезды… По весне на Невском сквозь растрескавшиеся торцы деревянной мостовой весело пробивалась травка. Обитатели этих сумрачных полуруин сами походили на призраков: худые, бледные, оборванные, они скользили вдоль домов опасливой походкой, озираясь: нет ли облавы, не гонятся ли грабители.

Контраст с дореволюционными временами, с тогдашним блеском и великолепием, чопорностью и торжественной яркостью, богатством и деловитостью столицы Российской империи, был неизмерим. Особенно он бросался в глаза иностранцам, имевшим возможность сравнить тот Петербург и этот Петроград. Американская анархистка Э. Голдман, бывавшая в России по делам социальной борьбы до революции и вновь посетившая Петроград в 1920 году, не без изумления писала: «Санкт-Петербург всегда оставался в моей памяти яркой картиной, полной жизни и загадочности. Я нашла Петроград в 1920 году совершенно другим. Он был почти в руинах, словно ураган пронесся через город. Дома походили на старые поломанные гробницы на заброшенном кладбище. Улицы были грязные и пустынные: вся жизнь ушла с них. Люди проходили мимо, похожие на живых покойников».

Пылкой американке вторят другие наблюдательные авторы. Английский журналист А. Рэнсом, побывавший в Петрограде в 1919 году, ужасался: «Улицы были едва освещены, в домах почти не было видно освещенных окон. Я ощущал себя призраком, посетившим давно умерший город». Французский социалист сербского происхождения В. Кибальчич, писавший под псевдонимом В. Серж и тоже приехавший в Петроград в год апогея Гражданской войны, эмоционально дополняет картину: «Мы вступили в мир смертельной мерзлоты. Финляндский вокзал, блестящий от снега, был пуст. Широкие прямые артерии улиц, мосты, перекинутые через Неву, покрытая снегом замерзшая река, казалось, принадлежали покинутому городу. Время от времени худой солдат в сером капюшоне, женщина, закутанная в шаль, проходили вдалеке, похожие на призраков в этом молчании забытья».

А ведь еще летом – осенью 1917 года этот город бурлил сотнями митингов, накалялся политическими страстями, переливал по своим улицам революционные толпы. Но вслед за сезоном политических гроз и ливней надвигалась суровая зима. К тому времени, когда большевики при поддержке левых эсеров и анархистов захватили власть в Петрограде, социально-экономическая разруха уже вступила в свои права и в стране, и в столице. За полгода деятельности Временного правительства цены на продовольствие выросли в среднем вчетверо, а на промышленные товары – раз в восемь. Фунт черного хлеба, стоивший до войны 2–3 копейки, в октябре 1917-го можно было купить за 12–15 копеек. Стоимость ведра керосина, потребного для освещения, подскочила с 1 рубля 70 копеек до 11 рублей, а стоимость аршина сукна – с 2 рублей аж до 40. Зарплаты росли втрое медленнее, работать за денежное жалованье никто не хотел. Заводы остановились. Городское хозяйство стремительно приходило в упадок.

Разруха началась с того, что революционные массы принялись беспардонно сорить на улицах. При «проклятом царском режиме» к прохожему, случайно уронившему бумажку на петербургскую мостовую, немедленно подходил городовой и вежливо, но непреклонно предлагал воспользоваться урной. Городовых уничтожила Февральская революция. Генерал М. Д. Бонч-Бруевич, брат известного большевика В. Д. Бонч-Бруевича, занимавший в 1915–1917 годах различные высокие посты в командовании Северного фронта, писал в своих мемуарах: «Читатель, помнящий семнадцатый год, наверное, не забыл серого, шуршащего под ногами ковра из шелухи, которой были покрыты мостовые и тротуары едва ли не всех городов бывшей империи. Почувствовавший себя свободным, солдат считал своим законным правом, как и все граждане, лузгать семечки: их тогда много привозили с юга. Семечками занимались в те дни не только на митингах, но и при выполнении любых обязанностей: в строю, на заседании Совета и комитетов, стоя в карауле и даже на первых после революции парадах». Мало-помалу к революционным массам присоединились дворники: перестали убирать мусор на улицах и во дворах. Когда в ноябре выпал снег, его тоже не убирали. К середине декабря город потонул в грязных сугробах; мостовые заледенели, над карнизами домов угрожающе нависли снежные шапки. Фонари светили все реже и тусклее. Прохожие побаивались темного времени, спешили засветло разбежаться по домам. Метель и ветер стали хозяевами сумрачных улиц. Точно сказал об этом Блок:

                           Черный вечер,

                           Белый снег.

                          На ногах не стоит человек.

                           Ветер, ветер —

                          На всем Божьем свете.

В угасающем свете старого мира вольготно чувствовали себя лишь грабители, налетчики и убийцы.

                          Запирайте етажи,

                          Нынче будут грабежи.

                          Отмыкайте погреба —

                          Гуляет нынче голытьба.

Утонувшие в вине

Сразу же после Октябрьской революции, как бы в осуществление радикального коммунистического лозунга «Грабь награбленное!», рабочие и солдаты, мещане и люмпены устремляются в атаку на священную твердыню неприкосновенности личности и имущества. Преступность, расцветшая пышным цветом при вялом и безвластном Временном правительстве, теперь приобретает открытый и массовый характер. Грабить и убивать уже не стесняются и делают это толпой, средь бела дня, на глазах у всех. Яркая тому иллюстрация – винные погромы, прокатившиеся по городу, как некая эпидемия, зимой 1917/1918 года. Напомним, что во время Первой мировой войны в Российской империи действовал «сухой закон». Освобождение от «ига старого режима» связалось в сознании масс не только со свободой повсеместного лузганья семечек, но и с ожиданием скорого возвращения «зеленого змия».

Еще во время захвата Зимнего, в ночь с 25 на 26 октября, имели место первые рабоче-крестьянские попытки попользоваться запасами спиртного в царских подвалах. Впрочем, и защитники дворца, юнкера, судя по воспоминаниям современников, не стеснялись прихватить и выпить бутылочку-другую винца или коньячку из брошенных на произвол судьбы дворцовых коллекций. Тогда, в октябрьские дни, «сознательным» матросам и красногвардейцам удалось предотвратить массовый штурм императорских погребов. Но прошло недели три…

14 ноября, в день заключения долгожданного перемирия на германском фронте, по городу разнеслась весть: громят пивоваренный завод и винные склады завода Дурдина, что на Обводном канале. Погром начался утром, внезапно. Впоследствии выяснилось, что первыми погромщиками стали солдаты той самой части, которая поставлена была охранять лакомый объект. «Несознательный элемент» в серых шинелях, не слушая командиров, ринулся к бочкам и винным полкам. На пиршество тут же позвали стремительно выросшую у стен завода