бродяги, необученного мага, на которого решили повесить убийство, она не смогла бы красноречием, но с помощью логики шансы уже появлялись. В конце концов, ей совсем недавно удалось раскрыть нападение келпи на девушку!

А вот Эдвард смог бы применить и красноречие, и обаяние. У него был врожденный талант убеждать. И нравиться. В этом месте девица Горманстон почувствовала, как краснеет и теряет нить рассуждений лектора. Кажется, магистр как раз рассказывал о незаконных приворотных зельях и ритуалах, а заодно об их ужасных последствиях.

Возвращаясь домой, Эпона чувствовала, что в голове звенит от усталости. Не только от новых знаний, хотя и их было много и долгие занятия изматывали, а факты, цифры, логические связки с трудом втискивались в голову. Каждый ее вечер начинался с зажженного на столе пятисвечника и перечитывания того, что удалось записать на лекции. За полгода, прежде чем каждый должен был отправиться с учителем расследовать настоящие дела в качестве ученика, в них, похоже, вбивали столько же, сколько они успели выучить за четыре курса университета. Один раз она так и заснула за столом, а служанка постеснялась будить. Очнулась утром с чернилами на щеках.

Но она была еще и постоянно напряжена – так, что болели плечи и шея, сначала по вечерам, а потом и с самого утра. Она была слишком одинока. Соученики отдельно – она отдельно. Ее сопровождали взгляды, шепотки и смешки, и это было так непохоже на Дин Эйрин с его сразу сложившейся дружбой. А здесь Эпона – и глухая стена вокруг нее.

Неужели теперь всегда будет так? Мечта сбылась, но обернулась своей изнанкой, как превращаются в сухие листья монеты лепреконов, заграбастанные жадными лапами. Эпона давно хотела спросить Эшлин, существуют ли лепреконы, и все забывала.

Она очень боялась пасть духом и однажды утром понять, что просто не может войти в ворота и вновь доказывать, что может учиться на равных с юношами, несмотря на юбку. Развернется и уйдет. К обычной жизни высокородной леди.

Ездить в карете в сопровождении горничной Эпона отказалась с самого начала, выдержав очередной неприятный разговор с отцом, но настояв на своем. Она не хотела подчеркивать свое высокое положение еще больше и вызывать насмешки и из-за этого тоже. Странное удовольствие, единственное в эти дни, ей приносила вечерняя прогулка пешком домой по темнеющим улицам, горьковато пахнущим осенью. Ветер выдувал мысли из головы, трепал накидку – простую, не гербовую. Она была похожа на служанку из хорошего дома, разве что необычно прямо держащуюся, и не привлекала внимания, а это стало для нее радостью. Ну как не привлекала – пару раз ее предлагали проводить молодые мужчины, по виду из торговцев, но совершенно честное «я помолвлена» вызывало у них понимание. Те улицы, по которым Эпона обычно шла, вечером принадлежали таким вот торговцам, их семьям, слугам, бегущим с поручениями или получившим выходной, уличным певцам, танцорам и кукольникам. Пару раз Эпона даже остановилась послушать двух босоногих мальчишек, славно игравших на ребеке и флейте-пикколо, посмотреть на танцовщицу с магрибскими колокольцами и ручным вороном, который умел предсказывать судьбу – нет, от предсказания она вежливо отказалась. С мальчишками вышло чуть неловко – Эпона положила им в шапку золотой, вызвав изумленные взгляды вслед.

Прошла неделя, дни которой были так похожи один на другой, что Эпона потеряла им счет. Потом еще одна. Ветер становился холоднее, сны тревожнее, желтых листьев больше, а вот друзей не прибавлялось. Зарядили дожди, мокрая тяжелая юбка липла к ногам. Эпоне пришло письмо от Эдварда, которое несколько дней оказывалось некогда прочитать. Завтракала она раньше семьи, ужинала позже – хоть это радовало. Порой за день она не обменивалась и словом с кем-то, кроме служанок и преподавателей, если те вдруг обращали внимание на ее желание ответить. Чаще нет. Они или всячески подчеркивали, что дама тут уместна, как павлин в королевском совете, или просто не замечали ее. Исключением были магистр Гиллаган, считавший всех равно бессмысленными существами, что в штанах, что в юбке, и порой заезжавший магистр Мандевиль со своей приторной любезностью.

Как-то вечером к Эпоне в комнату заглянула жена брата Беатрис. За ней служанка несла поднос с подогретым вином, бокалами и фруктами в сахаре – кажется, милой, в понимании Беатрис, беседы было не избежать. Обижать невестку казалось жестокостью, хотя общаться не хотелось. Беатрис пыталась всем угодить, и эта угодливость раздражала Эпону, раздражение пыталось стать высокомерием, и Эпона себя одергивала раз за разом. А Беатрис суетилась, краснела, улыбалась, склоняла голову. Поведением она напоминала мышь, которая кружится вокруг сыра и отхватывает от него по кусочку, все оглядываясь, не захлопнется ли мышеловка. Она то ли боялась Фарлея и его родителей, то ли считала, что недостойна лучшего обращения, то ли то и то вместе.

Но так уж вышло, что никто в доме, кроме Беатрис, не обратил внимание на то, что происходит с Эпоной. Наверное, стоило быть ей за это благодарной.

Беатрис отпустила служанку и расставила угощение сама, суетясь и улыбаясь, при этом не проливая и не роняя ничего:

– Простите, сестрица, что я пришла вот так, без спроса. Но я вижу, как вам тяжело. Женщина всегда поймет другую женщину, мужчина же никогда, так уж заведено. А вам, бедной, приходится быть каждый день среди стольких мужчин! Какая вы храбрая, я бы умерла от страха.

Эпона кивнула, слушая этот быстрый спотыкающийся голосок. Вообще-то, ректор Бирн мужчина. И Аодан. И… ну да, Эдвард. А они порой ее понимали, и прекрасно.

Или ей только так казалось?

– Мужчины бывают разные, Беатрис. Жаль, что единственнный пример для тебя – мой брат. Он мало на что способен, кроме как мнить о себе слишком много. Признаться, он надоел этим даже отцу.

– Что вы, милая сестрица! – Беатрис даже всплеснула руками, предусмотрительно поставив бокал. – Лорд Фарлей так добр, так предупредителен, а если он гневается, то лишь потому, что мои ошибки разозлят кого угодно. Я бываю такой неловкой. И он учился в университете, а я получила лишь немного домашнего образования, наверное, я кажусь ему глупой.

Эпона чуть не подавилась грушей в сахаре:

– В университете Фарлей только надувал щеки и пыжился, а потом его исключили. Он проучился два месяца! Учить его бессмысленно, в переполненную чашу вина не дольешь, а он так переполнен гордыней, что никакие знания не уместятся. «Зачем учиться и слушать других тому, кто слишком силен для университета неудачников?!» – произнесла она тоном брата. – Так он говорил?

Взгляд Беатрис показал ей, что