Да какая разница, как кто Богу молится, — отмахнулся Терехов, и тут же поднял чарку, чтобы быстрей его промашка забылась. — Я вот православный, а есть у нас татаре, так те вовсе басурмане некрещёные. Всем места в ополчении хватает.

Увидев, что очередной кувшин опустел, Терехов тут же заорал на весь кабак раненным лосем, да так что сидевшие за другими столами подпрыгнули.

— Стольник, ещё водки гостю заморскому!

Они выпили ещё по одной и чтобы совсем не захмелеть, несмотря на лужёный желудок, Хилл взялся за квашеную капусту с клюквой, которая ему очень понравилась.

— Да свеи же вроде не одной с вами веры, — припомнил Терехов.

— Лютеране ещё хуже папистов, — признал Хилл. — Охвостье Сатаны вот они кто!

Монашек не стал переводить вторую часть его фразы, лишь перекрестился, услышав её, и Терехов за ним следом.

— Вот и станем бить тех лютеран, — кивнул тульский дворянин. — Да что же тебе, ратному человеку, за радость торчать в остроге, когда война идёт⁈ — сжал могучий кулак Терехов. — Для того ты в солдаты пошёл, чтобы штаны просиживать, когда другие бьются.

— Джеймс Хилл никогда от битвы не бегал! — решительно заявил аглицкий капитан. — Особенно если за неё хорошо платят. Так напомни мне, Вольдемар, сколько твой герцог Скопин будет платить мне и моим людям?

Вот тут Терехов понял, что аглицкий немец попался. Он уже согласен, теперь только прикидывает на каких условия будет служить и получится выторговать получше. Вот только торговаться он будет уже с князем Скопиным или Хованским-Балом, а Терехову теперь надо доставить всех аглицких немцев вместе с серебром в Ярославль, как было велено.

Вечером того же дня большой обоз из нескольких телег, подготовленных для соотечественником Ульяновым-Мерриком и силой взятых правда без боя тульским дворянином, и отряд аглицких ратных людей в сопровождении конных дворян Терехова покинул Архангельский острог. Проводив его стрелецкий голова перекрестился, сбыли с рук, теперь всё как прежде будет, скучно и сонно, безо всякой смуты.

[1] Эй, парни!… (англ.)

Глава двадцать первая

Бабушка натрое сказала

Кого мы недооценили, так это шведское командование. После того как в Густав Адольф покинул Великий Новгород ещё до Пасхи, чтобы набрать подкрепления и двинуться всеми силами либо на Псков либо к Москве — выручать застрявшего там Делагарди, все, и я не исключение, думали, что командовать армией остался генерал Горн, человек осторожный и не склонный к авантюрам. Однако оказалось, что вместо себя главнокомандующим король оставил генерала Мансфельда, которому, видимо, доверял больше чем Горну. Ведь тот не одержал ни одной самостоятельной победы и командовал отдельными полками или небольшими бригадами под руководством Делагарди. А вот Мансфельд-то как раз оказался не склонен сидеть на месте и ждать. Едва только из Выборга в Новгород прибыл авангард собранной Густавом Адольфом армии, он не стал дожидаться основных сил и двинул войска на Тверь.

Ещё до того как на Совете всея земли было решено идти к Твери, из Ярославля выехали отряды служилых татар, пришедших из Касимовского ханства. Кто бы там ни правил, он решил не ссориться с ополчением да и выгодно наверное отпустить лишних ратных людей, которых будут содержать нижегородские купцы. С ними отправились и охотники из сотенной службы, кому не сиделось в городе, под командованием князя Лопаты Пожарского. И только благодаря разведке, вовремя отправленной до выступления войска, мы узнали, что шведская армия покинула Великий Новгород и движется к Твери.

— Горн решил помочь своему командиру, — кивнул Пожарский. — Вести-то из Москвы идут скверные для свеев-то.

Тут он был прав. Шведам Делагарди в Москве становилось совсем туго. Город постоянно балансировал на грани открытого восстания, а сил у моего бывшего друга оставалось слишком мало, чтобы контролировать хоть что-то за пределами Кремля. Несмотря на поддержку бояр, отправлявших своих людей за припасами, говорили, что Кремль уже на грани голода, а может и переступил эту грань.

— Коней там уже жрут свеи и бояре, — мрачно говорил Пожарский, — а кто поплоше так траву подъедают что твои зайцы.

— Скоро друг за друга примутся, — столь же мрачно ответил я, припоминая уроки истории, правда, там говорилось о поляках, но положение Делагарди не сильно сейчас от их отличается.

— Могут и до такого дойти, — согласился князь Пожарский.

— Вот пускай и доходят. — решительно заявил я, — у нас сейчас враги посерьёзней есть. Горн, что с подкреплением на выручку Делагарди спешит да третий вор с Заруцким и Трубецким.

— С ними ещё и Долгоруков теперь, — напомнил князь Мосальский.

Не стоило напоминать об этом. Покинувший Нижний Новгород вологодский воевода, видимо, купился на посулы Меррика и примкнул в войскам самозванца, став воеводой вместе с Трубецким, Заруцким и Хованским.

— Тем более, — кивнул я, — надо бить их всех, а после Москва и так наша будет. Не усидит там Делагарди без подкрепления.

— Думаешь, Михайло, — задумчиво произнёс Пожарский, — под Тверью всё решится? Сойдёмся там со свеями да воровскими людьми, и побьём, тут и войне конец.

— Это вряд ли, Дмитрий, — покачал головой я. — Густав Адольф разинул на север пасть свою и впустую лязгать клыками не станет. Под Тверью или под Торжком, где бы ни сошлись мы с Горном, даже если побьём его, это лишь часть войска свейского. С главными силами сам король пожалует. И повод у него железный будет. На севере Псков карать за измену присяге или к Москве идти, принимать присягу у Боярской думы от имени королевича Карла, и выручать засевшего в Кремле Делагарди.

— На всё его войска не хватит, — заметил Пожарский. — Даже ежели где-то побьёт он нас или воровских людей, так после сил не остается, чтоб с другими воевать. Придётся или самому в Москве сидеть или к Новгороду уходить.

— Пскова ему не взять, — авторитетно заявил Мосальский. — Его Баторий не сумел взять и свеи не смогут, сколько б пушек да пеших ратников не притащил под его стены. А на прелестные письма[1] тамошние бояре больше не купятся и ворот ему уже не откроют.

— Псков свейский король может и взять, — с сомнением ответил ему я, — но он не сможет взять его быстро, а в осаду не сядет из-за нашего ополчения и казаков Заруцкого. Уж тот не настолько глуп,