— То серебро уже не моё, не королевское, но вологодских купцов, что ссудили деньгами князя Долгорукова. Откуда бы у него деньги платить детям боярским, с которыми он в псковскую землю ушёл, взялись?

— Вот пускай с него да с тебя и взыскивают, — отмахнулся Терехов. — Тетеря, пошли человека в острог, пускай приведёт дьяка или монашка, что аглицкую речь понимает. Мне с этими соколами переговорить надо.

Меррик поспешил убраться подобру-поздорову, понимая, ничего у него здесь, на причале, не выйдет. Придётся иначе действовать, но как именно он и сам пока не очень понимал. Но стоило ему убраться, как к Терехову подошёл стрелецкий голова.

— Ты чего тут такое удумал, а⁈ — в гневе спросил он. — Что за непотребство творишь, я тебя спрашиваю⁈

— Слушай, голова, — положил ему тяжёлую руку на плечо тульский дворянин, — тебе ведь уплочено уже, чтобы ты ни во что не вмешивался. Вот и сиди себе. Никаких непотребств нет. Сейчас сундуки погрузят на подводы, люди в телегах рассядутся и мы укатим из твоего острога. Больше ты о нас и не услышишь.

Стрелецкий голова решил, что лучше не лезть в это дело. Себе дороже выйдет, наверное. И снова убрался подальше о причалов.

Дьяка Тетеря сыскал быстро. Был он молод совсем, едва-едва только усы пробились да жиденькая рыжая бородёнка.

— Какую речь разумеешь? — строго спросил у него Терехов.

— Аглицких немцев да германской земли да шкотских немного да датских ещё, — ответил тот.

— Тогда переводи им что скажу, — велел Терехов грозно, — коли сладится всё с нами поедешь. Родине послужишь словом и делом.

Паренёк как будто только и ждал этих слов. Юноше совсем не хотелось до конца жизни торчать у чёрта на куличках, когда жизнь-то как раз и проходит мимо. И стоило Терехову начать переговоры, он тут же принялся бойко и даже сохраняя интонации говоривших переводить.

Высадившиеся уже в полном составе аглицкие немцы с интересом слушали дьячка, их предводитель, назвавшийся капитаном Джеймсом Хиллом, сперва торговался с Тереховым прямо на причале, а после тот увёл его в кабак вместе с другими начальными людьми. Простые же ратники остались греться на не особенно тёплом майском солнышке вместе со стрельцами и детьми боярскими из отряда Терехова.

— Стольник, водки! — выкрикнул Терехов, едва они с аглицким капитаном переступили порог. — Мне и гостю заморскому!

Стольником звали хозяина кабака и было то его имя, фамилия и просто прозвище никто не знал. Но ему самому нравилось, когда его звали громкими в подпитии голосами, как будто он и правда стольником был.

— Ты еще, воевода, — уважительно поклонился он, — свою чару не испил ещё, но более одной не налью. Приказа нарушить не могу.

— Да мне-то что, — отмахнулся Терехов, — ты главное гостю налей. Гостя-то уважить надобно!

— Без этого никак, конечное дело, — закивал Стольник и быстро выставил на стол перед ними две посеребрённых чарки с водкой. — Уважить заморского гостя надобно.

— Ну, гость дорогой, — поднял чарку Терехов, — за встречу нашу!

Наёмник был не дурак выпить и даже не поморщился проглотив хлебное вино.

— Да ты закусывай, — посоветовал Терехов, — закусывай скорее.

Тут надобности в дьяке-толмаче не было, всё и так понятно.

— Стольник! — тут же вскричал Терехов. — Водки!

— Тебе уже нельзя, воевода… — попытался возразить тот, однако Терехов перебил его.

— А ты наливай только гостю по две чары, — бросил он на стол серебряную деньгу.

Стольник поколебался, но деньгу забрал — уж больно щедро заплачено, да и подносит он вроде как аглицкому гостю, что разрешено, а кого тот гость угощает, его дело. Хозяин кабака в него влезать не собирался.

Чем больше пили Терехов с капитаном Хиллом, которого тульский дворянин уже после третьей чарки стал запросто звать просто Яковом, тем меньше им требовались услуги толмача. В сильном подпитии оба ратных человека начинали понимать друг друга, не понимая слов. Им достаточно было жестов и интонаций, и только когда Терехов разрождался длинными тирадами, молодой монах начинал переводить.

— Вот ты человек умный, сразу видать, — говорил Терехов и после перевода Хилл кивал ему в ответ, — сам рассуди. Серебро, что вы в сундуках привезли, вам не пойдёт. Его Иван Ульянов из Московской компании уже обещал вологодским купцам, что деньгу ему дали. А кто вам платить станет, когда вы тут да в Вологде и в Холмогорах станете? Кто кормовые даст? Вологодские купцы разве что. А ты сам как мыслишь, много они дадут?

— Купцы умеют деньги считать, — задумчиво и вроде как невпопад отвечал Хилл, — впроголодь держать не станут. Нам обещали платить жалование, но будут ли… Купцы считают деньги и понимают, нам некуда деваться, даже без жалования останемся сидеть здесь…

Несмотря на выпитое мыслил аглицкий капитан вполне трезво, как и Терехов.

— Так давай, Якоб, — заговорщицки склонился к нему тульский дворянин, — серебро то заберём. Ульянов его прежде вологодских купцов обещал воеводе ополчения князю Скопину, тот согласился его взять, ежели ты со своими людьми не в Архангельском остроге да Вологде с Холмогорами торчать будете, но пойдёте начальными людьми в ополчение.

— И кто тогда нам будет платить? — тут же задал самый интересный для него вопрос Хилл.

— Нижегородские купцы и ещё купцы Строгановы, что за Урал-камнем дело ведут, — ответил Терехов и прежде чем Хилл начал возражать, продолжил: — Они всем миром приговорили, сколько платить простому ратнику, сколько конному, сколько начальному человеку, десятнику, сотенному голове и всем прочим. Твоих людей князь Скопин обещает сразу начальными людьми поставить, простых ратников десятниками, десятников сотенными головами, а тебе да ежели захочешь может и полк дать.

— А солдаты у него откуда? — не понял Хилл, удивлённый до крайности не столь щедростью предложения, сколько не понимающий, где в этой дикой стране нашлось столько солдат, которыми он и его люди могли бы командовать.

— Так ополчение же, — развёл руками Терехов. — Набрали всех кого смогли. Там и дети боярские пустопоместные и беспоместные, да и чёрного люда много, кто не желает горе на земле мыкать да спину гнуть. Их всех поверстали в ратники, которых зовут солдатами. Даже, говорят, из гишпанских немцев командиры есть.

— Испанцы, — насторожился Хилл. — Только чёртовых папистов мне не хватало.

—