— Не желаем воевать за боярского царя, — встрял неугомонный Иван Просовецкий, но его брату хватило одного взгляда, чтобы тот отступил и больше не вмешивался.

— Служба наша царю такая, казацкая, — осторожно повёл речь Заруцкий, — в поле быть да кровь за царя лить первыми. Потому и почёт на будет куда больший, нежели боярам. Сам царь идёт нынче с войском к Твери, а Маришка с сыном его во Пскове осталась. Или думаете вы, царь наш таков, что ему в уши бояре да князья надуют, так он и сделает? Придёт к нам, снова будет меж нами казацкий царь, верно вам говорю, браты-атаманы.

— Добро если так, — кивнул Каторжный, и Заруцкому совсем не хотелось знать, что будет если не так.

Торжок открыл ворота казацкому войску, хотя сядь под ним Заруцкий в осаду, вряд ли взял бы. Да и не было у него такой цели. Но округу бы разорил сильно, а она только начала восстанавливаться после разорения ляхами второго вора, которыми командовал Зборовский. Поэтому город открыл ворота и впустил казаков. Пускай и разорённый, едва начинающий подниматься из пепелища, а всё же лучше в нём, чем в чистом поле на кошме.

В Торжке хотели лишь дождаться основные силы войска и двигаться к Москве, чтобы выкинуть оттуда Делагарди и посадить на престол казацкого царя. Какие бы ни были сомнения в нём, а от этой идеи отказываться Заруцкий не собирался. Но вышло, конечно же, иначе.

— Свеи с севера идут, — донёс Андрей Просовецкий, вернувшийся с сильным отрядом после ертаульной службы. — Мы с ними рубились пару раз, крепко нажимают и торопятся. Видать и сами хотят Торжок да Тверь проглотить.

Конечно, ведь именно эти города отрезают Новгород от хлеба, которого в его земле особо не вырастить, а кормить-то народ нужно. Именно хлебом, а не одной лишь военной силой приковывала его к себе Москва. Потому и засевшим там свеям нужно занять Тверь и Торжок, связывающие Новгород с Москвой.

— А от Ярославля ополчение князя Скопина идёт, — как будто мало было первой вести продолжал Просовецкий. — Уже не одна лишь татарва его попадается, видали и детей боярских из конных сотен и казаков с того края да и чудных воинов всяких, вроде конных стрельцов.

— Так не бывает же конных стрельцов, — удивился Заруцкий.

— А вот бывают, — развёл руками Просовецкий. — Мы людишек не из татар имали, они нам порассказали всякого. И что в войске у Скопина конные копейщики заведены, как у ляхов, и пешцы с долгими списами, а при них стрельцы. Что учат в войске ратные люди из иноземцев по какой-то хитрой науке, какой у нас и не ведают.

— Бивали мы уже иноземцев, — отмахнулся Заруцкий, — и настоящих, а не доморощенных. Князь Скопин на выдумки может и горазд, да только если б Трубецкого царёв брат не переманил, разбили бы его под Москвой. И теперь побьём.

— Может и побьём, — пожал плечами Просовецкий.

Но Заруцкий только подбадривал себя, понимая, что вполне может угодить как кур в ощип. Уходить из Торжка теперь ему было не с руки, как и всему войску царёву, потому как ежели перехватят его на пути к Твери, пиши пропало. Здесь надо бой давать, да только кому… Ответа на этот вопрос у Заруцкого не было.

Невесёлым был первый военный совет в Торжке, где собрались Трубецкой, Долгоруков и Заруцкий. Был там и царь, но как обычно сидел в сторонке и делал вид, что он здесь самый главный и лишь прислушивается к тому, что говорят его воеводы.

— Ежли не одни, так другие прихлопнут, — решительно заявил Заруцкий. — Мало наше войско, чтоб с ополчением ратиться. Князь Скопин, как мои ертаулы доносят, собрал силу великую и ведёт к Торжку да Твери.

— Тогда надобно нам самим поскорей выступать, — влез «царь Дмитрий» из своего угла.

Шикать на него стали, царь всё же какой-никакой, даже покивали в ответ.

— Тут, государь, — обратился вроде бы к нему, а на деле к другим воеводам Трубецкой, — спешить нельзя. Обозные кони притомились, да и люди тож. Коней сменить некем, Торжок и вся земля вокруг сильно ляхами ещё восемнадцатом.[1]

— Долго мы тут не высидим, — заметил Долгоруков, который как будто долгом своим считал по любому поводу перечить Трубецкому, — сам говоришь, земля разорена, припасу взять негде. Долго просидим мы здесь без припасу?

— Да долго и не потребуется, — ответил ему Трубецкой, — скоро сюда придут ополчение или свеи, и быть битве. После неё в Торжке сидеть резонов не будет.

— Как под Гдовом, — поддержал его «царь Дмитрий», мгновенно поменявший мнение, — поставить крепкий гуляй-город, пущай от него свеи головы разбивают.

— И ополчению Скопин, — в кои-то веки согласился с ним Трубецкой, — выбить нас сложно будет.

— Уходить надобно, — настаивал Долгоруков. — Москва нас зовёт, там и только там победа наша!

— Не дойти нам не то что до Москвы, — возразил ему Заруцкий, — а даже до Твери. Прав князь Трубецкой. Кони устали, долго тянуть обоз не смогут, а менять их тут не на кого. Надо ставить гуляй-город да держаться противу всех, кто подойдёт. С нами царь законный и потому с нами правда, Господь не оставит тех, кто с правдой.

Услышав его «законный царь» приосанился, но тут же сдулся снова под насмешливыми взглядами Трубецкого с Долгоруковым. А вот атаман Заруцкий на него с насмешкой глядеть не спешил.

Следующими к Торжку пришли передовые полки ополчения. В основном это была конница из Рязани, возглавляемая самим Прокопием Ляпуновым. Отправлять ко мне брата Захария он всё ещё не рисковал, чему я был только рад, потому что это создало бы крайне неприятную ситуацию в войске. По всем обычаям сурового века я обязан был мстить Захарию за поругание моего дядюшки, иначе в войске не поняли бы такой мягкости, и обиду, нанесённую младшим Ляпуновым всем Шуйским, с приставкой Скопин или без, не важно, смыть можно было лишь кровью. Ни о каких судах божьих и речи быть не могло, раз я обладаю властью, должен заковать Захария в железо и отправить в поруб, а ещё лучше сразу на кол. А значит сразу рассориться со всеми рязанскими людьми, потому что расправы над своим воеводой они нам не простят,