все совместить: полный рабочий день, мое воспитание, свою жизнь современной женщины… И ведь я не доставляла ей хлопот — это самое меньшее, что можно сказать. Я всегда была послушной, трудолюбивой, хорошо училась, рано стала ответственной, была скромной и рассудительной. Могло ли быть по-другому?

Думаю, это Бенжамен вернул мне немного беспечности. Он был легким и уверенным. Пупсик, хватит волноваться. Не будь такой серьезной. Думаю, он сумел помочь мне избавиться от балласта. Думаю, он сделал меня более воздушной, чем я была. Счастье, которое благодаря ему поселилось во мне, свет, который он зажег в моих глазах, — никто и ничто у меня этого никогда не отнимет.

— Бен, я думаю, нам надо пожениться.

Я прекрасно помню, каким стало его лицо, когда я обронила эту фразу над супом из порея. Нечто среднее между изумлением и непониманием, рот приоткрыт, ложка зависла в воздухе.

— Что?

— Да.

Признаю, это был не очень конструктивный диалог. Мне не удавалось говорить спокойно. Я была взволнована не меньше, чем он.

— Не ради меня… я хочу сказать… Не ради нас, не только ради нас…

Мои руки легли на бугорок, который мирно рос под моим розовым мохеровым свитером. Но Бен не понимал.

— У вас обоих будет фамилия Люзен.

Он приподнял бровь — только одну. Он был единственным известным мне человеком на этой планете, умевшим поднимать только одну бровь. Этим я тоже в нем восхищалась.

— Вы будете Люзенами, а я так и останусь Лакур. Бен, так не годится…

Тут он улыбнулся, и было видно, что он растроган.

— Не годится, Пупсик?

— Нет. Совсем не годится. Как мы тогда сможем быть семьей?

Он снова принялся за суп, не переставая улыбаться.

— Хорошо. Ты права. Так что договорись в мэрии — и мы поженимся.

— Когда? — пролепетала я.

— Какая разница, когда хочешь. Чем раньше, тем лучше, правда?

— Да…

Я тоже снова принялась за суп. В кухне теперь слышалось только постукивание ложек. Бенжамен весело поглядывал на меня, и я в конце концов спросила:

— Ну, что?

Он засмеялся.

— А можно мне рассказать ребятам, что ты сделала мне предложение? Вот они удивятся!..

— Бен!

Но я и сама засмеялась вместе с ним.

— А как насчет свидетелей? — спросила я чуть позже в тишине, едва нарушаемой стуком наших ложек.

— Янн и Кассандра, кто же еще?

— Да… Да, конечно.

Всерьез мы этого никогда не обсуждали.

С чего бы мы стали придавать большую торжественность этому предложению? Бенжамен был прав. Что значила подпись в реестре гражданских состояний по сравнению с эмбрионом, плодом двух наших ДНК, который рос в моей утробе?

Наша свадьба запомнилась мне простой и веселой. Это было в конце марта, и я вытащила из коробки с летней одеждой ярко-розовое полотняное платье, не по сезону легкое, зато достаточно просторное, чтобы моему животу и той, что в него вселилась, было удобно. Кассандра дала мне черный приталенный, очень элегантный жакет. Чего ради стараться? Мы даже не фотографировались, только селфи сделали, когда вышли из мэрии. На втором плане — Бенжамен и Янн с одинаковыми ухмылками, у нас с Кассандрой широкие улыбки на подкрашенных губах. Мгновенный кадр. Короткий миг нашего безоблачного счастья.

— Пойдем выпьем пива? — предложила Кассандра.

Гулять так гулять. Свадьба, похожая на студенческие посиделки после лекций? Почему бы и нет. Мы выбрали ирландский паб в Старом городе, все пили пиво, а я довольствовалась лимонадом с гренадином.

Именно такой вкус был тогда у моей жизни — вкус лимонада с гренадином. До чего же я была счастлива.

Я считаю дни. Листаю календари мадам Юг. Что она делала, овдовев, в январе и в одиночестве? Чем мне заполнять каждый день?

Мне вспомнились слова Анны в рождественскую ночь. Знаешь, иногда даже самой приятной повседневности становится мало. Может появиться потребность в чем-то еще. В чем-то другого порядка.

Анна с Ришаром верующие, хотя и не всегда ходили в церковь. Янн тоже верующий, вот Кассандра — убежденная атеистка. Наверное, именно в вере они черпают силу продолжать. Находят смысл в горе и жестокой несправедливости. А я — нет. Я должна довольствоваться фактами, грубыми и страшными. Молодой человек, тридцати двух лет, который вот-вот стал бы отцом, может за долю секунды умереть от того, что грузовик доставщика раздавил его печень и селезенку. У еще не родившегося ребенка может остановиться сердце. Вот так.

Ничто не смягчит трагической правды. Даже образ рая, в котором они оба оказались, где они встретились, откуда присматривают за мной в ожидании, пока я к ним присоединюсь.

Я бы рада в это поверить. Я бы рада тешить себя чудесными сказками, баюкать иллюзиями, но ничего не получается. Может быть, веру мне должны были привить очень рано, в самом нежном возрасте. Моя мать не верила ни во