чтобы преднамеренно, тем более что, с другой стороны, самой Пенни глубоко в душе было приятно ощущать себя униженной Гелом и принадлежащей ему не столько по праву любви, сколько по праву силы. Ведь не стала же она снимать с шеи верёвку. Свободный конец она подсунула под пояс и где-то даже гордилась этим знаком отличия, уверяя себя, что в случае чего, он защитит её. А что до ревности… Она может терзать себя ревностью, сколько угодно. От этого ничего не изменится. Чего бы он ни захотел, её дело – подчиняться. Она представила Кеиту в объятиях Гела, представила ярко, во всех подробностях, и поняла, что сочла бы за счастье быть там, помогать им, если потребуется, не давать Гелу расслабиться, ласкать его и её, позволять обращаться с собой как с последней служанкой, отказывать себе во всём им на потеху, лишь бы он остался ею доволен и не прогнал от себя. Интересно, где он сейчас? Вспоминал ли о ней, когда шёл этой дорогой? Хочет ли её по-прежнему? Ждёт ли новой встречи хоть в сотую долю того, как ждёт её она?

Шедший впереди мальчик то и дело оглядывался на неё. Мать нарочито подталкивала его, чтобы он не отвлекался. Едва ли ей нравилось соседство странной илюли.

Старик шёл налегке, если не считать лука за спиной и стрел за поясом, однако ему явно приходилось прилагать усилия, чтобы не отставать от остальных.

Лес уже проснулся и был залит светом. Снег похрустывал под сотнями ног, наполняя его жизнью. Белые облачка пара всплывали над головами идущих, и сразу же растворялись в морозном безветрии. Солнце пригревало. Думалось о том, что рано или поздно зима закончится, а с ней и все нынешние переживания и беды…

– Как ты думаешь, куда они идут такой толпой? – тихо спросил наблюдавший за дикарями из-за раскидистого куста длинноносый арбалетчик, не глядя на притаившегося у него за спиной товарища и только слыша его напряжённое дыхание. – Я никогда ещё не видел столько шеважа.

– Какая разница? – ответил тот, откашливаясь в кулак. – Лишь бы быстрее проходили своей дорогой.

– Воинов маловато. Ща бы наших ребят сюда, могли бы напасть и переколотить всех.

– Если хочешь, возвращайся! Я не для этого ноги делал. Отвоевался я, Джеф. И тебе, сам знаешь, домой пора. Не начинай снова. Помалкивай лучше.

Длинноносый, которого назвали Джефом, оглянулся и укоризненно посмотрел на приятеля. У того от долгого лежания в снегу лицо сделалось синим, а борода примёрзла к сугробу. Шёл третий день их бегства с заставы, и надо же было почти у самой цели так глупо натолкнуться на здоровенное племя. Поток гружёных поклажей рыжеволосых женщин всё не кончался, среди них то и дело попадались старики и дети, однако Джефа волновала именно малочисленность вооружённых воинов, которых, как он представлял себе, должно было бы быть раз в пять больше. Прячась за кустом, куда они с Висли успели юркнуть при виде первых врагов, он опасался того, что остальные воины идут сейчас где-нибудь сбоку и могут зайти им в тыл. Пятиться было небезопасно, поскольку в этом месте тропа, по которой шли дикари, делала изгиб, и любое передвижение возле их куста обязательно окажется замеченным подходившими. Оставалось неподвижно лежать и верить в то, что когда-нибудь эта бесконечная вереница всё-таки закончится.

– Поссать бы! – мечтательно шепнул Висли после долгой паузы.

Джефу было не до смеха, но он не сдержал улыбки. Они с Висли знали друг друга много зим, можно сказать, с детства, и тот ничуть не изменился. Не повлияла на него ни неудачная женитьба, ни долгая жизнь на одной из самых отдалённых от Вайла’туна застав, ни новость, принесённая несколько дней назад в столбике дыма на Меген’торе и говорившая о том, что дома случилась беда. Висли оставался самим собой: говорил, что думал, а думал, что хотел. Когда он разведал, что их воевода не собирается подчиняться приказу и рисковать жизнью, чтобы оставить заставу и возвратиться в Вайла’тун на помощь тем, кто запустил тот сигнальный дым, его первым же побуждением стало предложить Джефу незамедлительный побег.

– Берём оружие, жратвы на пару дней и тикаем, старик. А то что-то плохо я спал ночью. Нехорошие у меня предчувствия. Тут меня ничего не держит.

Джеф, обычно более осмотрительный и любящий всё сперва взвешивать, возразил было:

– От нас двоих мало что будет там зависеть.

– Да заткнись ты! Можно подумать, от нас тут до хрена чего зависит!

Спорит с этим доводом Джеф не стал. Что и говорить, на заставе они засиделись. Ещё задолго до появления дымов, в самом начале зимы, многие стали втихаря выражать недовольство и бурчать, что про них забыли. Раньше обычно бывало так, что ещё до первых заморозков из Вайла’туна приходила очередная смена, и часть людей уходила домой на побывку, целовать жён, рожать и растить детей, набираться сил, чтобы потом вернуться обратно и сменить следующих. В эту зиму смены не было.

О происходящем в Вайла’туне они догадывались по вестям с соседних застав, где тоже ничего не происходило. А одними дымами много не скажешь. Ну, да, Ракли смещён со своего трона. Пусть. Но ведь делалось же это, наверное, именно потому, что под ним некогда сильное и могучее войско вабонов стало разваливаться и давать трещины. Ракли не стало. Значит, должно быть лучше. А становилось только хуже. Ещё раньше пришли вести о том, будто шеважа научились пользоваться огнём. Этого рано или поздно следовало ожидать, но новость, как водится, всех застала врасплох.

Источник, вокруг которого и была построена их застава, теперь по большей части использовался для того, чтобы набирать воду на полив всего, что может загореться. Частокол постепенно превратился в ледяной щит, сараи и центральная башня тоже стали чуть ли не зеркальными и солнечными днями слепили глаза. Но уж лучше так, чем потом всё это тушить. Сильнее же всего на Джефа и Висли давила безысходность. В прямом и переносном смысле. Покидать заставу разрешалось лишь с целью охоты. Побег приравнивался к предательству, а толстый Димер, их воевода, ко всему прочему стращал своих виггеров тем, что распускал слухи о лютых дикарях, которых то и дело видели в округе лазутчики. Мол, сидите, братцы, поливайте заставу водичкой и не рыпайтесь.

Одним словом, когда Висли заговорил о бегстве, Джеф ни мгновения не сомневался в правильности такого решения, а упрямился лишь для порядка. В конце концов, они напросились отпустить их на охоту, никому ничего не сказали, выяснили, где должны скрываться лазутчики, и задали стрекоча по сугробам в другую сторону. Дважды переночевав на морозе, они изрядно простыли и шмыгали носами, прихваченный провиант был на исходе, но мысли вернуться и молить о пощаде не возникало. Дома их не ждало ничего хорошего: тот последний дым красноречиво об этом свидетельствовал. Однако Висли уже видел, как поселится в гостеприимной избе брата-ткача, а Джеф надеялся, что красавица по имени Гудрин не забыла ещё их долгих свиданий и не разучилась очаровательно краснеть, когда он берёт её за руку.

Как ни странно, путь через Пограничье оказался гораздо проще, если не сказать безопаснее, нежели они ожидали. Конечно, если бы Димер отважился послать за ними погоню, их легко бы нашли по следам, поскольку снег всюду лежал глубокий и нетронутый, а мелкие ручьи, по которым в другое время можно было пройти и тем постараться сбить преследователей, замёрзли. Но Димер, судя по всему, не отважился. Он пребывал в уверенности, что лес вокруг кишит дикарями, которые только и ждут, чтобы кто-то из его виггеров вышел за обледеневшие стены заставы. Предвидя это, Джеф предложил сразу двинуться той дорогой, которой обычно ходили их смены. Он признался Висли, что его больше пугает возможность заблудиться, чем встретиться с настоящими хозяевами Пограничья.

И вот теперь эта встреча состоялась, и нужно было держать себя в руках, чтобы в последний момент не спугнуть удачу всего предприятия. Джеф некоторое время успокаивал себя тем, что считал проходивших мимо шеважа, но скоро сбился и просто лежал,