из Испании[1805]. В течение ноября специальные немецкие части репетировали штурм Гибралтара, но без согласия Франко не могло быть и речи о штурме «скалы». Фронтальная атака с моря исключалась потому, что германский флот был завязан на операции «Морской лев», все еще не исключаемой, а также на обороне французского и норвежского берегов и прежде всего на продолжении войны в Атлантике. Наземная операция против Гибралтара потребовала бы от германских войск броска на 1200 километров, причем с собой пришлось бы тащить все продовольствие и снаряжение по плохим, часто не покрытым даже щебенкой дорогам, по узким, извилистым горным перевалам, продираться сквозь туман и лед, без всякой надежды приобрести по дороге продовольствие и горючее[1806].

Получив мрачный отчет Канариса, Гитлер с поразительным спокойствием приказал прекратить приготовления операции «Феликс». Уверенный, что вторжение в Испанию соблазнит англичан послать туда свои войска в помощь местному сопротивлению, он не хотел приобрести новый, ненужный Германии театр военных действий[1807]. Фюрер решил, что пикирующие бомбардировщики, предназначенные для Гибралтара, теперь необходимы в Южной Италии для бомбардировки британских судов, курсирующих между Сицилией и Северной Африкой, и должны быть под рукой в случае нападения на Грецию. Германия не располагала военными возможностями, чтобы осуществить краткосрочный план нападения на Испанию, поскольку войска и технику начали собирать для экспедиционного корпуса, призванного помочь итальянцам в Ливии. В долгосрочном же плане война против России была для Гитлера куда важнее, чем любые акции на периферии. Посему приготовления к весеннему наступлению на востоке отодвинули в сторону планы взятия Гибралтара[1808].

Франко нравилось играть на противоречиях между воюющими сторонами, и в этой игре он шел все дальше и дальше. Он начал оказывать давление на правительство Виши, желая добиться от него уступок в Северной Африке. Вероятно, видя себя частью нового порядка, он считал возможным добиваться территориальных изменений и позволил себе угрожающий тон, когда 7 декабря 1940 года принял нового вишистского посла – правого англофоба, элегантного Франсуа Пьетри (Pietri)[1809]. Посол произнес перед каудильо весьма дружественную речь. Тот же, одетый в великолепную форму, окруженный своими министрами и видными государственными деятелями, оскорбительно намекнул на испанские притязания во Французском Марокко, хоть и облек это в дипломатическую форму: «Дружба не может существовать без справедливости, и предстоит исправить много несправедливостей, чтобы дружба стала реальной»[1810].

Аргументам франкистской пропаганды о том, что с зимы 1940 года Франко искусно противостоял уговорам и угрозам Гитлера, серьезно противоречит реальный факт: с указанного времени Испания не относилась к числу приоритетов Гитлера. Это вовсе не значило, что фюрер не был разочарован позицией каудильо. В одном из своих писем к Муссолини, относящихся к концу года, есть такая фраза: «Боюсь, Франко совершает одну из самых крупных ошибок в своей жизни». Геббельс с тем же разочарованием заметил в своем дневнике: «Франко не тянет свой воз. Он, пожалуй, и неспособен делать это по бесхребетности. И внутренняя ситуация у него в Испании далеко не радужная. То, что у нас не будет Гибралтара – серьезный удар»[1811].

Голод в стране и сомнения в конечной победе немцев побудили Аранду и Кинделана открыть Хору свое недовольство германофильством Серрано Сунь-ера[1812]. По словам Кинделана, он пришел к послу «с ведома и полного одобрения генерала Вигона», а при том, что Франко и Вигона связывали тесные отношения, это означало, что и каудильо знал о визите. Он вполне мог готовить почву для того, чтобы свалить все прогерманские акции на свояка, если придется просить у Союзников солидную экономическую помощь. Не успели Гитлер и верховное командование вермахта получить отчет Канариса, как Шторер информировал Берлин, что надвигающийся голод затмил все прочие проблемы, в частности, вопрос о вступлении в войну. После того как несколько раз снижались хлебные пайки, можно было видеть на улицах драки за корку хлеба. Сообщая 11 декабря о голоде в Мадриде, Шторер подчеркнул, что оппозиция высших генералов Серрано Суньеру обязывает Франко умерить энтузиазм по отношению к участию в войне[1813]. Шторер был убежден, что каудильо изменил позицию только из-за продовольственного кризиса и связанных с этим опасений за прочность режима. Шторер сообщал, что преодоление проблем, стоящих перед Франко, потребовало бы экономической поддержки «огромных масштабов»[1814]. Поразительно, но в течение этого времени Испания экспортировала продовольствие в Германию[1815].

Теперь Испании пришлось добиваться разрешения англичан и американцев на импорт аргентинской пшеницы. Шторер писал на Вильгельмштрассе 8 января 1941 года, что Франко ведет себя правильно, приняв предложение Англии и Америки, так как это произошло сразу после провала попыток получить германскую помощь[1816]. Позиция Шторера имеет свои основания. Именно голод заставил каудильо отступить в решающий момент. Серрано Суньер 8 января сказал итальянскому послу Франческо Леквио: «Если бы Испания уже получила от Германии необходимое не для создания запасов, а для каждодневного выживания, то уже участвовала бы в войне на стороне Оси. К несчастью, этого не случилось и испанскому правительству пришлось терпеть отвратительный шантаж Англии и Соединенных Штатов. Скажите ему [Муссолини], что, несмотря на все преграды, Испания серьезно занимается подготовкой в военной сфере, дабы быть во всеоружии перед лицом грядущих испытаний»[1817].

Девятого января нетерпеливый Гитлер решил, что следует предпринять еще одну попытку втянуть Испанию в войну. Шторера вызвали в Берлин. В его отсутствие Гамеро дель Кастильо, фалангистский министр без портфеля, встретился с Йозефом Хансом Лацаром, зловещим и влиятельным пресс-атташе германского посольства. Гамеро сказал ему, что между Франко и Серрано Суньером развертывается борьба за контроль над правительством. Каудильо, столкнувшись с оппозицией многих высших генералов и церкви, не хотел бы формировать пронацистский кабинет. Гамеро и куньядиссимус считали, что «активное, однородное правительство Серрано Суньера будет сформировано по возможности быстро». Гамеро хотел, чтобы немцы вмешались и дали знать, что Третий рейх стоит за правительство Серрано Суньера[1818].

Нет сомнений, что к этому времени Гитлер полностью разочаровался во Франко. Девятнадцатого января 1941 года он встретился с Муссолини и Чано в Бергхофе и резко критиковал там каудильо, не понимающего, что контроль со стороны Оси над Гибралтаром и германские базы в Испанском Марокко полностью снимут проблему де Голля. Он назвал Франко «всего-навсего средним офицером, который по стечению обстоятельств стал главой государства. По своему темпераменту он не повелитель, а подчиненный». Риббентроп говорил, что Штореру дали инструкции сделать последнюю попытку повлиять на Франко. Гитлер, не питая особого оптимизма, все же попросил дуче вмешаться и оказать воздействие на каудильо. Муссолини