— Папа, — прошептала я, протягивая к нему руки.

Он дернулся, странно на меня посмотрел и ограничился поцелуем в лоб.

— Хорошо все будет, девонька!

Я так разволновалась, что толком не сумела его ни о чем расспросить.

Спустя несколько дней я уже могла вставать. Мне разрешили кормить дочку грудью, и все мои мысли сосредоточились вокруг нее. Собственные заботы отступили на второй план. Что бы я там ни натворила, важнее всего была Таня.

Света заходила ко мне при любой возможности. Мы подружились. Так что, когда она однажды перед отбоем прибежала с краской в руках, я не особенно сопротивлялась. Решив, что новую жизнь логично начать с новой прической и цветом волос.

После экзекуции из зеркала на меня смотрело бледное осунувшееся лицо с кривоватой челкой, падающей на лоб, и неровными прядями русых волос.

— Парикмахер из меня никакой! — скептически рассматривая результат, заявила Света. — Зато совершенно не похожа на себя прежнюю.

Я глянула в зеркало и равнодушно пожала плечами. Обычная женщина.

Время в больнице тянулось медленно. Каждый новый день походил на предыдущий. Память все не возвращалась. Я словно зависла на паузе между прошлым и будущем.

Вот только все когда-то заканчивается, и мое пребывание в больнице подошло к концу.

— Завтра выпишу вас домой. Отца вашего уже предупредил. Приедет забирать вас на машине, — сообщил мне врач радостную новость.

Сердце тревожно встрепенулось. Завтра я увижу место, где родилась и выросла, и память наверняка восстановится.

Глава 21

Выписывали меня почти торжественно. Врач давал рекомендации и советы. Света горячо обнимала.

— Возьми. Я тебе тут вещички детские на первое время собрала, — запихивая в руки объемный пакет, пролепетала она, хлюпая носом. Я смутилась, а она продолжила, — Да не упирайся ты. У девчонок поспрашивала. Детки быстро растут, одежка остается. А тебе сейчас любая помощь пригодится. Работать-то еще не скоро сможешь пойти.

— Спасибо тебе за все! — искренне поблагодарила я девушку. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

— Выглядела бы точно поприличнее! — косясь на мою новую прическу, хмыкнула она. Мы рассмеялись. Волосы волновали меня в последнюю очередь, но мы часто шутили на эту тему.

Отец держался особняком, почти не улыбался, и вроде даже был напуган, но виду не показывал. Я могла его понять. После нескольких лет одиночества к нему в дом вернулась дочь, да еще и с ребенком.

Танюшу он обожал. Это замечали все. Вот и сейчас, пока я прощалась со Светой, ласково убаюкивал малютку, покачивая на руках.

Мы вышли из здания больницы. Я посмотрела на обшарпанные кирпичные стены с теплотой. Здесь родилась моя дочка, да и сама я считай родилась второй раз.

Отец усадил нас в старенькую ладу. Машина плевалась и кряхтела, долго не желая заводиться. Я уже начала беспокоиться, что выехать нам не удастся.

— Не волнуйся, покапризничает и поедет как миленькая, — успокоил меня отец.

И оказался прав. Железный конь сдался и поехал, собирая все кочки на своем пути.

Таня лежала в люльке и мирно посапывала. Я настороженно поглядывала в окно, надеясь, что знакомый пейзаж пробудит уснувшую память. Мимо проплывали голые леса, заснеженные поля с редкими прогалинами и незнакомые села. Сероватый ландшафт не пробуждал во мне воспоминаний.

С момента, когда мы покинули больницу, отец не проронил ни слова, полностью сосредоточившись на дороге. Несколько раз я ловила в зеркале его встревоженный взгляд, но подумала, что лучше пока не беспокоить его разговорами.

Наконец, машина свернула на проселочную дорогу, и мы оказались в небольшом, частично заброшенном селе. У некоторых домов на окраине обвалились крыши, но были тут и добротные постройки из пеноблоков. На дорогу выбежали куры, и отец максимально сбросил скорость. Я с любопытством рассматривала дома, гадая, какой наш.

Остановились мы у старенькой деревянной избы из широких бревен. За покосившимся забором виднелся одичавший сад и тропинка к крыльцу. Отец вылез, чтобы открыть ворота. Створки жалобно скрипнули, и мужчина пояснил извиняющимся тоном:

— Давно хотел починить, да все руки не доходят.

Я слабо улыбнулась в ответ.

— Небогато тут. Да уж как есть. Не обессудь!

Странно, что он извинялся за нашу с ним жизнь. Я ведь не гостья. Разочарования я не чувствовала. Наверное, потому что и ожиданий никаких не питала.

Мы вошли в дом. Он был небольшой. Две комнаты, кухня, печь. Внутри все по-простому, но тепло и уютно. В моей комнате помещался шкаф, кровать и люлька. Все было очень чисто убрано. Судя по хламу, сваленному во дворе, отец проделал большую работу, разобрав и отмыв дом, готовясь к нашему приезду.

Сам он наблюдал за мной со стороны, словно не до конца понимая, что дочь вернулась в родной дом.

— Спасибо, папа! — с искренней благодарностью протянула я, и он впервые за все это время меня обнял, прижав к подрагивающей груди.

Может, мне только показалось, но у него на глазах навернулись слезы. Он быстро смахнул их рукавом, отстраняя меня в сторону.

— Сделаю тебе чаю с дороги. Ты это, располагайся пока. Обустраивайся.

Он вышел, а я внимательно посмотрела вокруг. Здесь я провела свои детство и юность. Шкаф и кровать явно видели свои лучшие годы и простояли в этой комнате не меньше двадцати лет. Я прикоснулась рукой к изголовью, но ничего не почувствовала. Открыла шкаф. Он был пуст. Ни старых вещей, ни личных мелочей в этой комнате не было, словно отец убрал все перед моим приходом. Я тяжело вздохнула. Сердце не дрогнуло, ничто в этом доме не всколыхнуло мою память.

Я разложила Танины вещи в шкафу и неожиданно осознала, что своего у меня ничего нет. Только порванный пуховик, что был на мне во время аварии, мягкие брюки и кофта. Я посмотрела внимательно на свою одежду. Добротная, дорогая ткань. Совсем не подходит для деревни. А между тем ни колец, ни сережек на мне не было.

— Папа, а где сумка? — уложив дочь в люльку и выходя на кухню к отцу, поинтересовалась я.

— Какая сумка?

— У меня ведь были какие-то вещи с собой, когда ты