не в ярости, а в том мгновении у реки, когда его жар сжег мой яд, а мой холод усмирил его пламя! И даже сейчас у меня во рту вставал вкус его губ, смешанный с медью и болью.

Я сглотнула и как можно ровнее ответила:

— Ты только этого и ждешь. — Кулаки сжались, голос все-таки дрогнул: — Чтобы я ударила первой. Чтобы оправдать этот… ад, что ты устроил.

Даркхан на миг замер. Я заметила на его коже свежую засохшую медь, скользнула выше. Мы стояли теперь буквально в паре шагов друг от друга, и до меня доносился плотный жар, исходивший от его тела. Он пах металлом и потом, в глазах застыло сомнение и боль. Его дыхание участилось, огнеупорная перчатка поменяла цвет на оранжевый: святая Шарат, да он еле сдерживался, чтобы не броситься на меня! Но… зачем?

В подтверждение моих мыслей он звучно выдохнул и чуть дернулся на месте, удержавшись от нового шага. Я же наоборот подалась вперед и, распахнув взгляд, посмотрела ему прямо в глаза:

— Скажи… мне, что с тобой?

Я потянулась к нему, но он отшатнулся, как от заразы. Но я напирала:

— Почему ты ушел?

Это звучало как мольба, но мне было плевать: мы впервые встретились за год, мы говорили лично, с глазу на глаз, без лишних ушей и официальных приемов! Я имела право знать! Не как владычица — как женщина, которую бросили.

Он только отвернулся. Его плечи дернулись. Будто я выпытывала страшную тайну Копей, а не робко просила объяснений. Казалось, он собрался уйти и оставить меня одну с этой невыносимой загадкой навечно.

— Солги, — мой голос сорвался. — Даркхан, прошу тебя! Не будь жестоким! Скажи что угодно, лишь бы я… знала. — Он не шелохнулся, а я не сдержалась: — Хоть что-нибудь! Скажи, что ненавидишь! Скажи, что предал! Скажи, что у тебя есть другая! Скажи, что все, что было между нами, — ложь!

Я метнулась вслед за своим брошенным словом, и он резко обернулся. Возвысился надо мной, как глыба — я уже и забыла, какой он могучий! Меня обдало невыносимым жаром, будто меня поместили в чан с расплавленной медью. Хотя… чем не вариант? Она растапливала мой холод, и потому я просто бы поблагодарила его за этот жест. За то, что не оставил.

Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. Он смотрел так жадно, словно хотел запомнить каждую черту, каждый отблеск солнечного света в моих волосах. Впитывал мой образ.

Его губы дрогнули, но не издали ни звука. Святая Шарат, он не мог солгать! Он просто не мог!

— Давай закончим это… — я прошептала и протянула к нему руку. Его медные жилы под кожей на руках вдруг слабо дрогнули, и на секунду в его глазах вспыхнуло то самое старое пламя — яростное, голодное. Его губы задрожали и…

Мои пальцы сомкнулись на грубом рукаве у его локтя. Наши взгляды встретились. Дыхание сперло. Мир внутри меня взорвался.

В запястьях, где когда-то гнездился яд Сарисса, вспыхнула адская знакомая боль. Та, что выжигала. Сквозь ткань его рубахи в мою ладонь ударила волна чужого отчаяния и вместе с ним темнота, чей-то утробный торжествующий голос, зеленоватое пламя в чаше, клятва, вырванная болью…

Никогда не коснешься ее. Или она умрет в муках, худших, чем те, что знала.

Я негромко ахнула, отдернув руку, как от раскаленного металла. Ладонь горела. Внутри пульсировало эхо его ужаса.

Даркхан отпрянул, споткнувшись о корень. Его лицо, наконец, ожило — исказилось неприкрытым страхом. Он смотрел на свое предплечье, где мои пальцы только что сжимали ткань, будто ожидая увидеть дыру, пятно яда, что-то, что выдаст наш контакт. Но там было пусто. Что не скажешь о том, что только что произошло изнутри.

— Что… что это было? — прошептала я, сжимая пульсирующую ладонь в кулак. Мой собственный голос звучал чужим. — Что ты сделал?

— Ничего, — выдавил он. Его грудь ходила ходуном от тяжелого дыхания. — Уходи, Сейра Вельгарн. Просто убирайся отсюда.

Воздух в легких словно испарился: меня бросило в жар. А затем разорвался сотнями мелких осколков мой хрусталик. Эти невесомые частички разлились перламутровой радугой между нами, мы оба уставились на них как на что-то невозможное, и справедливо: он только что мне солгал, как я и просила.

Боль пронзила мне висок — как обычно, когда я слышала ложь, — и я неловко попятилась, ухватившись за ближайшую омелу, чтобы удержать равновесие. Да что это со мной? Я так давно не слышала ложь, что разучилась контролировать реакцию дара?

А потом вспышка. Укол в самую мою суть: в грудь, в шею, в переносицу — точечно, по одной линии, — после чего я вдохнула, и…

Увидела Топи. Снова. Даркхана, принимающего исцеляющее зелье для меня из рука Стража. И эту фразу, что въелась теперь в мою память: «Никогда не коснешься ее…»

Потом ядовито-зеленое свечение, укутавшее его стан, кивок стража, затихающее бульканье в главном жерле котлована, задремавшие гейзеры — своей клятвой Даркхан подчинил Топи. Ради меня.

— Сейра? — в его голосе прозвучал надлом. Видение пропало. Слава Шарат, на этот раз оно оказалось коротким. И… единственным за целый год. Надо сообщить Лиресс.

Я осторожно выпрямилась. В горле застряло пульсирующее дыхание, словно от быстрого бега. Но я вряд ли шевельнула хоть пальцем, пока видела фрагмент из его прошлого.

Даркхан присел на корточки в шаге от меня и заглядывал мне в лицо. В его глазах застыла мука: сейчас он был бессилен, любое его вмешательство могло привести к… моей смерти?

— Как ты живешь с этим бременем, Даркхан? — прохрипела я, выравнивая дыхание. — Я только что видела… Топи. Тебя.

— Мне важно только знать, что ты живая, хрустальная владычица, — ответил он глухо. — Любой ценой. Даже ценой твоей ненависти и жизней моих людей.

Я закрыла глаза и медленно выдохнула. Что ж, это объясняло, почему война была такой вялой. Почему он отступал, едва получив преимущество. Почему не отвечал на письма. Это не было игрой, равнодушием или новой стратегией. Это была его клетка. И как же теперь мне хотелось сломать ее!

— Если тебе будет важно… — я начала говорить, но запнулась. То, что я хотела сказать, было правильно, но, черт возьми, сложно! Но если не сейчас, то… эта боль может затянуться на годы. И я продолжила сдавленно:

— Я отпускаю тебя. Теперь я знаю правду. Принимаю твое решение и потому смиряюсь. Пусть мы не объединим Талгаар, как могли бы, но… мы прекратим войну. — Я посмотрела твердо. — Обещаю, что