Я говорила с каменным лицом, а сердце стучало неистово: он что, вот так запросто готов признаться в покушении на мою жизнь⁈ После того, что я сделала для его народа⁈

— Ты освободила мое племя, и Чешуйчатый Клан навсегда перед тобой в долгу, — вторя моим мыслям, он проговорил глухо. — И я лично. И моя сестра. — Он поклонился, я не шевельнулась. — Вокруг тебя плетутся нити интриг, и все, что я могу — защитить тебя так, как я умею…

— Создавая новые⁈ — я воскликнула. — Сегодня в полдень меня должны были схватить твои наемники! Как ты это расценишь⁈ Что это нормальные отношения? Мы делим с тобой одну постель, Саррис, и если для тебя это ничего не значит, мне… жаль.

— Сейра! — теперь он не сдержал восклика и бросился ко мне. — На мне печать вины за смерть твоего отца, за обман и шпионаж, но твою гибель я себе не простил бы! Этого бы не произошло!

Он замер в шаге от меня, я отвернулась к окну. Его слова ничего не стоили. Даже несмотря на молчание моего хрусталика: я давно поняла, что с чувствами мой дар не работает — они отключают любые рецепторы правды, они куда сильнее и здравого смысла, и самого разума.

— А что же ты делаешь со мной постоянно, если не убиваешь?

Я проговорила тихо, опустив взгляд на свои руки. Их закрывали рукава, но под ними, на моей тонкой светлой коже черными волнами пульсировал яд. Эти страшные нити текли по всему моему телу как клеймо змея, которым он наградил меня, связав наши судьбы обманом. И каждая наша близость теперь оставляла новую линию яда, но каждое наше расставание вызывало смертную скуку, что хотелось выть. И потому днем я ненавидела его за свою слабость, а ночью не могла насытиться силой. До слез, до исступления, до беспамятства…

— Мы найдем способ излечить тебя, — выдохнул Саррис. — За это тоже… прости.

— Не нужно покаяния, Саррис. Ты все уже сделал и все показал. Но я не виню тебя: в том и моя вина тоже — что не могу тебя отпустить. И не буду.

Саррис считал мою слабость. Как всегда. Прильнул мягко, как истинный змей. Его тело было гибким и теплым, даже слегка влажным, с запахом дождя и зелени, и только это заставляло меня терять голову. И, черт возьми, была ли хоть одна причина этого не делать в своих собственных покоях⁈

Он обхватил мои руки, развернул лицом к себе и прижал большой палец к той самой черной нити у меня на запястье. Я задохнулась: он знал, где болит. Знал лучше, чем я сама, и если он сейчас меня поцелует, я снова упаду в бездну. Пропаду от себя самой и всего мира. И в чем же тогда будет смысл глупого вмешательства Сарриса в процесс собственного покушения? Ведь я и так уже погибаю…

— Ты будешь править вечно, Сейра, — раздался его шепот возле моей шеи, и я невольно выгнулась, раскрывая полы халата. Тело пошло дрожью: я не могла противиться! Он прав: я в его власти, его яд, его близость связывает нас с каждой ночью крепче. Несмотря на то, что его невозможно простить, несмотря на то, что он не единожды предал и сейчас… пришел меня успокоить.

— Твои враги падут, только позволь мне закончить начатое…

Я звучно выдохнула, его губы скользнули по моей шее — вслед за черными дорожками на коже, но я не испытала боли, только легкое головокружение, как от бокала вина, и он это чувствовал. Его губы скользили по шее, а черные прожилки под кожей, словно живые, тянулись к теплу его поцелуев, становясь темнее и выпуклее, будто желая вырваться наружу и обвить его.

— Если бы ты не остановила меня сегодня, Лисандра уже не была бы твоей конкуренткой…

Он рывком обрушил на пол мой тяжелый халат, сжал плечи и внимательно посмотрел своими глубокими изумрудными глазами:

— С тобой бы ничего не произошло, моя любовь, — сказал он серьезно. — Все выглядело бы так, что покушение подстроила она, и ни у кого из придворных не осталось бы сомнений в ее вине.

— Но я узнала, Саррис…

Я прошептала на полувыдохе, открывая грудь его поцелуям. Прозрачная шелковая сорочка скользнула по изгибам и собралась на бедрах. Он прижал меня к стене:

— Кто… меня предал?

Его голос стал холодным, взгляд опустел, но я знала, как нужно ответить: впилась в его губы и что есть силы прижалась к его гибкому торсу. Он запустил ладонь в мои волосы, я обвила ногой его ногу, и Саррис чуть зарычал: от обиды, что не призналась? Или от сдерживаемого желания?

Но я решила не сдерживаться: если признаваться в чувствах, то до конца, если чувствовать яд в своих венах, то в экстазе, и если молчать, то в страстном поцелуе.

Его руки коснулись моих бедер, яд внутри запульсировал дикой, мучительной негой. Это было обострение моей болезни до пика наслаждения. И так продолжалось каждую ночь на протяжении пяти лет, когда мы были рядом: противостояние, походившее на исцеление, и страсть, затмевающая собой любой рассудок.

Мы рухнули на постель в изнеможении, сгорая от желания друг друга, в забвении того, что было и совершенно не осознавая, что будет. Я не знала, врал ли он. Но знала точно: если Элион променял шпиона на артефакт, значит, мой дар для него сейчас важнее трона. А это меняло все расстановки. Это значило, что я, моя болезнь, моя разбитая воля стали самым ценным ресурсом в Талгааре. И Саррис, прижимающий меня к себе, был уже не оружием Элиона, а… сторожем у клетки с самой ценной птицей. И этот страж, кажется, забыл, кому служит, и думал, что по-прежнему любит меня.

Но тогда я ошиблась: он все-таки ушел. Стер воспоминания обо как о чем-то греховном взамен на мою жизнь. Не помогло. Все мысли о нем теперь вызывали лишь ядовитую боль, и потому я не хотела в этом оставаться. Все чаще в моей памяти возникали фрагменты моего исцеления: когда черные разводы на теле сменила ярко-алая раскаленная медь.

* * *

Печи дымили на полную. Даркхан собственной персоной присутствовал на выплавке меди в главной кузнице Коварна. Жидкий оранжево-красный металл растекался по формам, уходил на закалку, ковку, обработку и высылался в самые разные районы Медных Копей. Оружие и доспехи сейчас требовались и на границе с Хрустальными