К тому времени, как мы достигаем пункта назначения, я больше не цепенею от страха. И гул стих. Я чувствую себя так, словно проснулась ото сна или долгой диссоциации. Лили бы знала. Она бы смогла объяснить мне, почему мозг отключается и перенаправляет нас в другое место, когда реальность становится невыносимой.

Реакция на травму, Мими, — представляю я, как она говорит; ее лицо мягкое и залитое солнцем. Такой, какой я предпочитаю ее помнить — не серой и безжизненной, пустой оболочкой.

Дориан провожает меня в комнату; его рука вытянута, как у дворецкого в пятизвездочном отеле. Я вхожу, позволяя чувствам впитать происходящее.

Это не похоже ни на одну комнату, которую я когда-либо видела. Это старинный викторианский бальный зал, а за его высокими окнами проплывают звезды и туманности. С люстрой что-то не так; она отливает красным и, кажется, висит в воздухе. Пол кажется неровным, хотя и выглядит как мраморный. В центре комнаты стоит величественный стол, накрытый на двоих и уставленный едой. Фрукты и овощи, буханки хлеба, дымящиеся супницы и изысканные пирожные с глазурью украшают его поверхность. Это королевский пир. Я бы и начать не смогла.

— Где мы? — спрашиваю я, потому что это единственный разумный вопрос.

— Столовая, — отвечает Дориан. — Я спроектировал ее для тебя.

Я поворачиваюсь к нему, а он выглядит таким мучительно полным надежд, почти нетерпеливым.

— Ох.

Его лицо вытягивается.

— Тебе не нравится.

— Нет, она… — запинаюсь я. — Она прекрасна. Я просто удивлена. Я никогда не ела в такой комнате.

Он хмурится.

— Понятно.

Я не знаю, с чего начать объяснять древнюю архитектуру: как земные 1800-е годы случились за много-много столетий до моего рождения, как на планете не осталось места даже для дома такого размера, не говоря уже об одной столовой. Поэтому я не объясняю.

— Это очень красиво, — исправляюсь я. — В смысле, я всегда хотела побывать в таком месте. В старинных домах, знаешь ли. Очень старых вещах, которые больше не существуют, кроме как в учебниках истории.

— Ты скучаешь по Земле, — произносит он и делает шаг ко мне. — Я могу сделать для тебя другие комнаты, Ами. Другие места. Показать тебе вещи, которые ты никогда не видела раньше.

Его глаза — водовороты всего, чего я хочу. Я позволяю ему обнять меня за плечи, позволяю проводить к столу. Он отодвигает для меня стул, и я сажусь. Позволить ему делать эти вещи — так просто. Позволить ему направлять меня. Я измотана; мое эмоциональное состояние висит на волоске. Я не хочу брать инициативу на себя. Я хочу расслабиться.

Он садится напротив, и мы ужинаем.

Не знаю, чего я ожидала — что он будет просто смотреть, как я ем, не в силах употреблять человеческую еду, словно какой-то вампир, потягивающий кубок с вином, ожидая, пока его очередная жертва не опьянеет и не станет покладистой. Но он присоединяется ко мне, деликатно пережевывая пищу и бросая на меня кривые улыбки между глотками красного вина. Словно это обычная трапеза. Словно я не потрясена до глубины души и никогда уже не оправлюсь.

— Как ты выглядишь на самом деле? — спрашиваю я, где-то на середине списка подобных вопросов: как называется твой вид (Ты не поймешь это слово, оно хуже моего имени), где находится твоя родная планета (В миллиардах световых лет отсюда), похожа ли она на Землю (Нет), как ты можешь есть эту еду (Кладу ее в рот и жую), что ты ешь обычно (Ничего из того, что ты назвала бы едой), слушаешь ли ты музыку (Если вибрации вселенной считаются за музыку, то да). — В смысле, по-настоящему.

Он откидывается на спинку стула, теребя шейный платок. По мере того, как он ослабевает, мой взгляд падает на его шею, на его пульс. Улыбка кривит один уголок его рта.

— Думай об этом так. Ты смотришь на меня прямо сейчас. И то, что ты видишь, — это то, как я выгляжу.

— Но ты не человек, — настаиваю я.

— Нет, — соглашается он. — Но это тот образ, который я решил проецировать. Если ты прикоснешься ко мне, я буду ощущаться как человек. Ты же знаешь.

В животе порхают бабочки.

— Покажи мне свою истинную форму.

Я выпила немного лишнего вина, настолько много, что мне удобно не думать о том, что это вообще не настоящее вино. Я не думаю о том, как горит мое лицо, как каждый взгляд Дориана ощущается физическим прикосновением к дрожащей коже.

— Я бы предпочел этого не делать.

— Пожалуйста?

— Тебе бы не понравилось.

— Ты этого не знаешь.

— Тебе и этот-то облик, кажется, не особо нравится.

— Это неправда. Просто он… слишком красивый. Меня обучали работе со всевозможными биологическими странностями, — я осекаюсь. — Не то, чтобы ты странность. Но тело, которое ты выбрал, это… слишком.

Он подается вперед, положив подбородок на скрещенные руки, локти на столе.

— Чем же?

Жар заливает мое лицо. Я сама загнала себя в этот угол. Делаю еще один большой глоток вина.

— Ты, ну, я не уверена, будет ли это иметь смысл, но ты в моем вкусе.

Я избегаю его взгляда, мучительно краснея. Сама не знаю, зачем это сказала. Зачем флиртую в ответ.

— Я прочитал твой приветственный пакет, — медленно говорит он; в его тоне звучит нерастраченный смех. — Я знаю, что значит во вкусе.

— Ох? — я смотрю на край своего бокала с вином, водя дрожащим пальцем по хрусталю, пока он не издает слабый звук. — Что ж, имея в своем распоряжении миллионы вариантов, ты выбрал именно то тело и, как ни странно, именно ту одежду, которая… — я замолкаю; дыхание перехватывает.

Что я делаю? Всё это до безумия странно. Я нахожусь в викторианском бальном зале внутри огромного инопланетного корабля, пью вино с самим пришельцем.

— Именно то тело, которое… что? — спрашивает Дориан, но очевидно, что он прекрасно знает что.

Именно то тело, которое заставляет меня хотеть потерять контроль.

Но он знал это, не так ли? Он подстроил себя под меня.

Я резко встаю, опрокидывая свой стул. Тот с грохотом падает на пол, и этот звук показушно звенит в тихой комнате.

— Спасибо за ужин, — слова вылетают сплошным потоком, сердце колотится о ребра.

Дориан пристально наблюдает за мной, но ничего не говорит.

— Извини, — добавляю я. — Я устала, и уже поздно. Или кажется, что поздно. Не знаю, который час… в общем, мне нужно поспать.

Он грациозно поднимается, не выказывая ни признаков разочарования или гнева, ни тех обычных острых, как бритва, углов, которые мужчина мог бы