Трюм - Мег Смиттерман

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Автор: Мег Смиттерман

Название: «Трюм»

Серия:

Перевод: Юлия

Обложка: Юлия

Переведено для канала в ТГ: https://t.me/dreamteambooks

18+ (в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера) Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Предупреждение о содержании

Боди-хоррор

Психологический хоррор

Откровенные сцены, где главная героиня сбита с толку/напугана/психологически нестабильна (но при этом дает согласие)

Подразумеваемая токсичная/абьюзивная семейная динамика (остается за кадром, происходит в прошлом)

Я жаждал скрыться в край живой,

Где родники не иссякают,

Где не свирепствует град льдяной

И розы тихо расцветают.

Я умолял — позволь уйти

Туда, где бури не коснутся,

Где волны в гаванях вольны

И ветры нам не отзовутся.

Вдали от моря и его синевы,

Где штормы душу не тревожат,

Где тишина хранит покой

И сердце снова ожить может.

Джерард Мэнли Хопкинс

Небесная гавань (монахиня принимает постриг)

Глава 1

Моя первая мысль — что мой экипаж спит. Все трое, умиротворенные, с закрытыми от неподвижного воздуха глазами. И если я оставлю их здесь, в конце концов они один за другим потянутся на камбуз за чашками горького сублимированного кофе, радостно ворча и толкаясь в этом тесном пространстве. Но их грудные клетки не поднимаются и не опускаются. Их глаза не двигаются под веками, как это бывает в фазе сна. И их лица, как бы я ни пыталась это рационализировать — их лица серые и похожи на маски, почти неузнаваемые. Экипаж Пионера мертв уже давно. Я осталась одна. Мы добрались до пункта назначения, и я осталась совсем одна.

Это осознание не обрушивается на меня как удар; оно просачивается медленно. Подобно неизбежной тяге глубинного течения, когда мое тело швыряют стремительные воды. Когда мозг начинает задыхаться без кислорода. Когда чувства притупляются и неизбежность берет свое. Словно система отключается.

Белые стены смыкаются вокруг меня. Резкий запах антисептика и переработанного воздуха грозит задушить меня. Я бы предпочла чувствовать их запах. Я бы предпочла, чтобы гниющая плоть вызывала у меня рвотный рефлекс своим разложением, чем чувствовать себя оторванной от них, как будто они всё ещё могут быть живы, запертые в стазисе на вечность.

Я помню, чему нас учили на тренировках: вероятность смерти во время стазиса была достаточно мала, говорили они, чтобы пойти на риск. Эта миссия стоила такого риска. Должно быть, они ошиблись в расчетах. Такое случается. Это глубокий космос, и это не первая пилотируемая миссия за пределы Земли. Но она первая, вышедшая за пределы Сола, чтобы исследовать просторы космоса за нашей звездой.

Требуются годы, чтобы покинуть Солнечную систему, и еще больше времени, чтобы добраться до соседней системы, где мы сейчас и находимся. Где нахожусь я. Космос, конечно, больше, чем кто-либо может осознать, больше, чем способен вместить человеческий разум. Мы можем прийти к какому-то его пониманию с помощью математики, философии и даже искусства. Мы можем смотреть на снимки, читать сравнения и решать сложные уравнения, чтобы попытаться осмыслить его. Но факт остается фактом: биологическое устройство человеческого мозга слишком простое, нейронов слишком мало, чтобы понять истинную необъятность нашей вселенной. Она неисчислимо и безусловно за гранью нашего понимания. И слава богу.

Я долго смотрю на Лили, на кожу цвета пергамента в уголках её глаз. Ее красновато-каштановые волосы всё ещё блестят; я помню, она вымыла их перед нашим отправлением. Сказала, что хочет хорошо выглядеть после сна длиной в несколько лет. Как наш штатный психолог, она должна была помогать в подобных ситуациях. Если бы что-то пошло не так, если бы мы начали ощущать странные психологические эффекты от путешествий в глубоком космосе (а мы бы их ощутили), её задачей было бы поговорить с нами об этом. Проработать это. Дать нам лекарства, если бы до этого дошло. Я не могу перестать думать о том, как она закручивала волосы в небрежный пучок, и как пряди всегда выбивались, обрамляя её лицо. Теперь мне придется искать свои собственные лекарства.

Я не помню выхода из стазиса, этого мучительного процесса. Это было сделано намеренно и являлось особенностью человеческого мозга, как нам говорили. Быть, по сути, замороженным в состоянии без сновидений годами — это ненормально. Лили говорила, что амнезия в конце концов проходит, и к тому времени ты восстанавливаешься достаточно, чтобы справиться с этим: с воспоминанием о пробуждении. Она описывала это как своеобразное второе рождение. Ужасное, болезненное вырывание из дрейфа в небытии, из мирной пустоты в кричаще-яркое сейчас. После стазиса мы младенцы: беспомощные, голые и вопящие. Я рада, что не помню этого. Надеюсь, никогда не вспомню.

Махди лежит рядом с Лили. Я изучаю и его, его умиротворенное выражение лица. Его густая черная борода осталась точно такой же длины, как когда мы покидали Землю, его кожа — такой же гладкой и смуглой. Словно он никогда не старел, никогда не умирал. Стазис замораживает тебя именно так.

Мой разум — вопреки моей воле — обращается к брату. Интересно, отрастил ли когда-нибудь Генри усы, о которых мечтал, или его верхняя губа осталась голой, не считая нескольких редких волосков, за которыми он тщательно ухаживал большую часть своей взрослой жизни в тщетной надежде на нечто большее? Я вспоминаю одни из последних его слов, адресованных мне, его грустную улыбку.

— Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, Мими.

Но Генри был бы сейчас стариком из-за специального релятивистского замедления времени. А к тому моменту, когда я вернусь на Землю, если мне будет дарована такая милость, моего брата уже давно не будет в живых. Я ничего не могу поделать с эмоциями, которые накатывают на меня волной, грозя сломить. Поэтому я делаю глубокий вдох и заталкиваю их поглубже, откладывая на потом. Я не могу сейчас. У меня нет на это сил.

Наконец, я перехожу к последней стазис-капсуле и мысленно прощаюсь с Василиссой. Мы с ней никогда не ладили. Она была сварливой, самоуверенной и всегда говорила, что моя интровертность станет помехой в миссии. Что ж, сволочи — это тоже помеха. Но в смерти она поблекла до собственной тени, и в груди у меня щемит. Я бы отдала всё, чтобы оказаться под прицелом еще одного её кинжально-острого взгляда.

В моих ушах раздается