Бились с фрягами нашими, но как увидели, что по дороге им в тыл наши сотни пошли. Дрогнули. Кто еще строй держал, отступать начали. Но тут как… — Он плечами пожал, сморщился от боли. Видно, тоже ему досталось. — Кто-то побежал, кто-то не понял ничего. Сломались они, господарь, наша берет.

— Что у редутов?

— Там дыма много. Но… — Он смешался. — Гонца туда пока не послать, да и оттуда не придет. Боя слишком много. Но… Вроде отходят всадники. Не пробили они, не сломили. А как отходить для нового удара начали, поняли, в лагере беда. Часть туда, часть отступать. Неразбериха опять же.

Отлично, я так и предполагал, что атака Заруцкого на лагерь создаст в рядах врага панику. Когда ты начинаешь понимать, что слуги, шатер и имущество под угрозой — есть о чем подумать и прикинуть, что защищать в первую очередь. Панам без всего этого воевать ох как тяжело. Это мы, народ непритязательный. Даже бояре наши, из самых знатных, все же попроще будут, чем шляхта.

Да они, рыцари, дело воинское знают. Живут войной, но все же многие из них не мыслят войну хотя бы без минимального уровня комфорта.

— Голицын? Шереметев? Кто еще здесь? Кто ранен, кто пал? Из наших кто?

— Сложно, господарь. Тут не знаю. Шереметева раненого мы же там, в том храме, где ляхи стену обвалили, видели. И потом все. То ли к Войскому его успели отправить, то ли нет. Не ведаю. Шереметева старшего вообще не видел. — Богдан помедлил. — Он, как говорят его люди, а они тут есть несколько. Вроде как повел основные силы против фланга панского войска, против Жигмунта. Ударил туда.

— Батька твой что?

— Так его к Войскому… — Посуровел казак. — Надеюсь жив. Казак, он же крепкий, тертый, богом заговоренный, потом просоленный, ветром овеянный. Нас так просто саблей и пулей не взять.

— Ага. Вижу помяло тебя хорошо, знатно помяло. — Я улыбнулся ему. — Рад что ты жив, Богдан.

— А я — то как… — Он вновь расплылся в ухмылке. Чувствовалось что по — настоящему доволен происходящим, счастлив. — Я когда увидел что второй этот гусар с пикой на вас идет, а вы с первым — то сцепились еле — еле… Душа в пятки. Я коня то своего.

— Так это ты был? — Я припомнил, как какой-то всадник в дыму протаранил несущегося на меня гусара.

— А то. — Он помрачнел. — Коня жалко. Ногу сломал. Твой — то, господарь, где?

— Чего не знаю… — Вздохнул. Верного скакуна терять мне не хотелось.

Да, здесь будут у нас несколько трофейных. Хотя и били мы преимущественно по ним, кто-то из коней все же выжил. И, естественно, все что будет после битвы, мы себе заберем, как трофеи. Всех ляхов разденем, разуем, до исподнего, это уж точно. Мы их сюда не звали. Кто не повинен ни в чем…

Черт, а как понять — то?

Опять меня стали посещать мысли, а что со шляхтой делать. Одно, в бою их перебить многих, посечь, пострелять, хитростью извести людей и коней. А другое, уже пленных казнить. Да, все они интервенты. Мы их сюда не звали, приперлись сами, по хорошему каждый смерти достоин. Уверен, каждый замешан в военных преступлениях… Да, до самого такого понятия еще годы и годы. Но по факту — если грабили, убивали, жгли, пытали, насильничали… А все это оно налицо же, то и ответить должны.

Как? Самое простое, смерть.

Но, просто перебить всех этих панов? Сколько? Почти десять тысяч сюда привел Жолкевский, насколько я помнил данные разведки. А еще? Еще же есть раненые. Их тоже перебить? Будут те, кого в лагере в плен возьмут — слуги, охрана лагеря, пехота. И как быть? По справедливости… Только мы, русские, все же не народ убийц, мы народ воинов. В бою врага одолеть, это одно. Там и убить и ранить можно. А вот после боя как?

Скрипнул я зубами, крепко задумался. Пока не решалось у меня в голове это уравнение. Не встали все составные на свои места.

Тут же как.

С одной стороны — перерезать всю эту заразу и дело с концом. Но с иной — так мстить будут. А мне как-то так надо их всех запугать, чтобы и в штаны наложили, но и не переборщить, чтобы дети их и братья, двоюродные, троюродные, вся эта шляхта, сейм, да вся Речь Посполитая, не пошла на нас. Пока что получается, насколько я понимаю, войско, что стоит под Смоленском, это люди Жигмонта, им нанятые, им снаряженные. Личное его воинство. Это раз. Дальше всякие наемники, добровольцы и прочие граждане ляхи, жаждущие до добычи и магнаты, которые на нашей земле свои дела решают, политические. Кто-то одного Лжедмитрия поддерживал, кто-то другого. И вся эта зараза здесь у нас, как это по молодежному будет, «тусит».

Да так, что дым столбом стоит.

Но, это не вся сила Речи Посполитой. И если я в ярости своей всех этих панов перережу может быть уймутся их собратья, скажут. Ну, сами дураки, и начнут делить места освободившиеся. А могут решить, что уж больно зол я и всей силой навалиться. А такого мне вот совсем не нужно.

Задачка не простая.

Но из раздумий меня вывел грохот и вопли.

— Рвут… — Усмехнулся Богдан. — Вот и конец им всем.

Грохнуло еще раз и еще. Ага, значит телеги все же наши на остатки хоругви Жолкевского спустили. Ясно. Ну, видимо на этом почти все. Оставшиеся попытаются укрыться в лагере, а там уже мы им уйти не дадим. Может только ночью кто просочится. Что там Заруцкий интересно, вломился, пожег, отступил или закрепился.

Мы с ним обсуждали что рисковать не надо. Важно панику навести, посеять раздрай и если тяжело станет, если сил там много, опять в леса отходить. Его вояки в поле — то не очень стойкие. Как стоять им, коли пик нет. А вот в таких делах, рейдах, атаках и отхода, вполне толковые. Я думал, выбирал слать туда Межакова или Заруцкого. Но как-то решил, что Межаков более стойкий будет. А у Заруцкого есть кое-какие счеты к панам.

Раздумывая я неспешно двинулся к выходу.

Мечтал о том, чтобы доспех стянуть. Все же нужно было, чтобы хотя бы Ванька меня осмотрел. Промыть все ссадины, обработать. К Войскому идти с такими синяками не стоит. У него там работы будет… Дня на три.

Вышел из дверей храма на паперть. Раненых тут поприбавилось, а вот дыма стало поменьше. Людей