и двинулась по проселке в сторону далекой станции. В прошлый раз она тут не шла — «доехала» на кабриолете с ветерком. За спиной остались деревня и кооператив.

А вот и знакомая машина.

Лежит себе под кустом черноплодки и красными боками сверкает. Пустыми фарами таращится. Хромированный молдинги блестят. И березка, как мачта, среди зеленых еще черноплодных ягод поднимается.

Мария Ивановна остановилась. Переступила с ноги на ногу. Левая еще не болела, а правая уже начинала при каждом шаге неметь и ныть.

Попробовать снова…

…доехать?

Оглядевшись по сторонам, Мария Ивановна неуклюже залезла в салон и села на знакомое голубое сиденье с вышитыми молниями. Достала смартфон, чтобы взглянуть на часы. До ближайшей электрички час, до еще одной — полтора. Потом перерыв длинный…

Она отвлеклась от экрана, почувствовав легкую вибрацию.

Вскрикнула:

— Ой!

Машина уже была далеко от дач — посреди поля у дороги рядом с перелеском. Виднелся железнодорожный мост, особенно белый на фоне подступающей грозы.

Волшебство продолжалось. Оно было тут повсюду — в каждой пылинке, в каждом цветке.

«Вот и ладненько, — решила Мария Ивановна, — теперь точно не опоздаю».

По пути она не удержалась и собрала небольшой букетик полевых цветов. Пижма, донник, клевер, люпин, вероника.

После загадочного перемещения, ноги пошли легче и быстрее — будто после хорошего отдыха. Хотя в правой боль еще ощущалась, но едва заметно, при особо широких и резких шагах.

На перроне было безлюдно.

Прошуршал мимо поезд, унесся вдаль. Потом еще один. После него с шумом и скрежетом остановилась старая электричка. Мария Ивановна вскарабкалась по крутой железной лесенке в тамбур, да там и осталась — дальше не пошла. Ехать-то недолго совсем.

К себе в квартиру она пришла ближе к полудню. Там было сумрачно и чисто. Тяжелые шторы два дня никто не открывал. В холодильнике пустота.

Мария Ивановна поставила букет в видавшую виды хрустальную вазу и написала Миле, что ждет ее. Спросила про внуков. Оказалось, что те до конца недели будут в загородном лагере. Где-то на озере что отсюда километрах в двухстах.

«Значит, яблоко их не дождется, — разочарованно подумала она. — Миле оставить? Но она их не любит…»

Пришлось есть самой. Вкус оказался нежным, запах — чарующим, просто невероятным. Закроешь глаза, и кажется, что ты не в тесной душной хрущевке, а в цветущем саду.

Даже голова закружилась.

Мария Ивановна испугалась, что не удержится и упадет, поэтому поспешила к тахте, чтобы лечь на нее поскорее…

Потом — небытие.

То ли от усталости, то ли от пережитого отрубилась и спала, как убитая. Проснулась от того, что барабанили в дверь, отчаявшись, видимо, добиться результата с помощью звонка.

— Мама! Мама, ты тут? С тобой все в порядке? — доносился с площадки приглушенный Милин голос. — Мама!

— Иду-иду…

Мария Ивановна неожиданно легко поднялась, словно пружиной подброшенная, и поспешила в прихожую.

Открыла.

За дверью стояла сердитая раскрасневшаяся Мила. Она взглянула на мать и вдруг резко поменялась в лице, отшатнулась, кулаки сжала.

— Женщина, а вы что тут делаете? — спросила громко и угрожающе. — Отвечайте немедленно, а то я сейчас полицию позову!

Глава 4. Последствия чудес

— Милусь, это я…

В прихожей царил сумрак, и Мария Ивановна решила, что тревожная Мила не разглядела ее и приняла за кого-то другого. Единственное объяснение, которое пришло в голову сходу…

Перед глазами все плыло, и скакали какие-то искры. Наверное, слишком резко вскочила на ноги — не упасть бы теперь. Сколько раз говорила себе — не вставай быстро, голова закружится, сознание потеряешь…

— Что значит, «я»? — Голос дочери прогремел как набат. — Вы что мне зубы заговариваете? Немедленно отвечайте, кто вы и что тут делаете? Или я вызову полицию! Немедленно!

— Мила… Да я это… Я! — Мария Ивановна принялась судорожно шарить по стене в поисках выключателя.

Наконец кнопка щелкнула, и свет зажегся.

Мила застыла, как вкопанная, с крепко зажатой в руках сумочкой, которую она, видимо, уже готова была пустить в ход. Глаза ее округлись, на лице возникло выражение полнейшего недоумения.

— Ма… ма? — Ее голос дрогнул.

— Ну, конечно же, я, Милусь, — произнесла Мария Ивановна как можно ласковее. — Кому ж еще тут быть?

— Мама? — Недоумение на лице Милы сменилось гневом. — Да как ты… Да что ты с собой сделала? — Она ринулась вперед, заставив мать отступить в комнату. — Что еще за новости такие? Кто тебя надоумил? Ты… Ты что, дрянью какой-то обкололась?

— Я не… — Мария Ивановна так растерялась, что схватилась за сердце и попыталась присесть на пуфик, с которого удобно было шнуровать ботинки. — Милочка, объясни мне, наконец, что происходит-то?

— Это ты мне объясни! — Дочь сердито швырнула на полку сумку и указала на зеркало.

Его не получилось повесить в маленькой прихожей — не влезло, поэтому оно висело теперь в коридорчике за углом на двери ванной.

— Я не понимаю, Милусь… — Мария Ивановна поднялась и направилась к зеркалу. — Да что не так-то? Почему ты на меня кричишь? Ничего я с собой…

— Ну не ври мне, пожалуйста, мам! Не ври! — Мила с болью прищурила глаза. — Посмотри на себя. Тут отпираться глупо. Что это, а? Волосы… Я представляю, сколько такая прическа стоит с окрашиванием… А лицо? Мам, тебе семьдесят пять! Зачем ты такие деньги потратила на эту ерунду? Господи, расскажи кому, что мать на старости лет такое учудила…

— Ох… — только и смогла выдохнуть Мария Ивановна, разглядев, наконец, свое отражение.

Увиденное испугало ее. Нет! Не в том смысле, что выглядела она ужасно — напротив. Она приблизила к стеклу лицо, но этого и не требовалось — глаза все различали четко и ясно. На миг это шокировало — так непривычно…

Морщины…

Нет, они не исчезли совсем — мимические, порожденные улыбками и эмоциями не пропали, но те, что образовались вокруг утерянных к старости зубов, смяв щеки и губы, почти все ушли. Как и тяжкие мешки под глазами. И пигментные пятна…

А волосы?

Они стали густыми, и пропала из них жесткая седина. Вернулся былой цвет — каштаново-рыжий. Осанка — плечи развернулись, спина выпрямилась…

Мария Ивановна оглядела свою руку. Исчезли на пальцах артритные узлы, и желтизна с ногтей ушла.

Она узнавала себя былую, далекую, почти забытую. Наверное, так она выглядела лет тридцать назад, в сорок пять… Может, даже в пятьдесят.

Но и это казалось молодостью!

Невероятной, чудесной, совершенно волшебной.

Когда Мария Ивановна принялась разглядывать в зеркале зубы, которые тоже пришли в норму, Мила уже стояла рядом.

— К чему это представление, мам? — произнесла она