Расскажи мне о своей матери, – сказал он внезапно.

Я замерла, кусок хлеба застыл на полпути ко рту.

– Что?

– Твоя мать. – Он не отрывал взгляд от неба. – Ты сказала, она умерла, когда тебе было… сколько?

Я медленно опустила хлеб, глядя на него.

Никто никогда не спрашивал меня о матери. Никто не хотел знать.

Но Алистор… он просто лежал там, расслабленный, словно это был самый обычный вопрос в мире.

– Десять, – сказала я тихо. – Мне было десять лет.

Горло сжалось.

– Она болела. Сколько себя помню, она всегда была больна. Слабая, бледная. Но она… она всегда пыталась быть сильной для меня.

Слёзы наполнили глаза, но я продолжила.

– Она старалась скрыть, как плохо ей было. Улыбалась, обнимала меня, пела колыбельные, даже когда едва могла встать с кровати.

Я провела рукой по лицу, смахивая влагу.

– В последние месяцы было совсем плохо. Я сидела рядом с ней, держала её за руку. Боялась уснуть, потому что… потому что знала, что однажды проснусь, а её уже не будет.

Голос дрожал.

– И так и случилось. Однажды утром я проснулась, и она просто… ушла.

Тишина.

Алистор повернул голову, встречая мой взгляд. Его туманные глаза были полны понимания, которое причиняло боль.

– Как она выглядела? – спросил он тихо.

Я моргнула, удивлённая вопросом.

– Она была… красивая. Несмотря на болезнь. – Тёплое чувство разлилось в груди, вытесняя боль. – Белые волосы. Длинные, почти серебристые. Я всегда думала, что она похожа на ангела.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

– Большие серые глаза. Добрые. Даже когда ей было плохо, они оставались добрыми.

Я замолчала, вспоминая.

– Она пахла лавандой. Всегда. Не знаю почему – у нас не было денег на духи, на косметику. Но этот запах… он был везде, где она находилась.

Голос стал мягче.

– И она постоянно меня обнимала. Прижимала к себе, гладила волосы, шептала, что всё будет хорошо. Даже когда мы обе знали, что это неправда.

Слёзы потекли по щекам.

– Я скучаю по этим объятиям. Больше, чем по чему-либо ещё. По тому, как я чувствовала себя в безопасности в её руках. Как будто ничего плохого не могло случиться, пока она рядом.

Я всхлипнула.

– А потом она умерла. И я поняла, что безопасности не существует. Что мир жестокий и холодный. Что никто больше не обнимет меня так, как она.

Алистор долго молчал. Слишком долго.

Потом сел, скрестив ноги, его взгляд был серьёзным.

– Белые волосы, – повторил он тихо, словно проверяя что-то. – Серые глаза. Красивая.

Он нахмурился, глядя на меня.

– Странно.

– Что странно?

Он покачал головой.

– Ничего. Просто… некоторые черты очень… фейри.

Я замерла.

– Что ты имеешь в виду?

Алистор пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не могла распознать.

– Серебристые волосы, серые глаза – это не редкость среди Высшего Народа. Особенно среди тех, кто связан с магией старших линий.

Он замолчал, словно обдумывая что-то.

– Но это могло быть совпадение. Мир смертных полон странностей.

Тепло пульсировало в груди настойчивее и громче.

Я сжала кулаки, пытаясь его игнорировать.

– А ты? – спросила я, меняя тему. Я не хотела думать о том, что он намекал. Не хотела ещё одну загадку, ещё одну тайну. – Ты сказал, что с детства один. Что случилось?

Алистор замер.

Его лицо стало непроницаемым – впервые с тех пор, как мы оказались здесь.

Он молчал так долго, что я подумала, что он не ответит.

Потом вздохнул.

– Я не знал родителей, – сказал он тихо, его голос был ровным, но я слышала напряжение под ним. – Никогда не знал.

Он посмотрел на леса внизу, избегая моего взгляда.

– Меня подбросили. Младенцем. Кто-то оставил меня в корзине на пороге хижины старого фейри, который жил в лесу. Отшельника. Он не хотел детей, не хотел ответственности. Но…

Алистор замолчал, его пальцы сжались в кулаки.

– Но он взял меня. Не знаю почему. Может, из жалости. Может, от одиночества. Он никогда не говорил.

Его голос стал тише.

– Он назвал меня Лис. Сказал, что я был хитрым, даже младенцем. Что я всегда находил способ получить то, что хотел – еду, внимание, тепло.

Улыбка мелькнула на его губах, но она была грустной.

– Он научил меня выживать. Охотиться, красть, скрываться. Он не был добрым – фейри редко бывают. Но он заботился обо мне. По-своему.

Алистор замолчал, его взгляд стал отдалённым.

– Он прожил недолго. В фейри-годах, конечно – ему было больше сотни лет, когда он умер. Но для меня… мне было семь лет, когда он ушёл.

Голос дрогнул – едва заметно, но я услышала.

– Проснулся однажды утром, и его не было. Просто… исчез. Растворился в свете, как это делают фейри, когда решают, что их время заканчивается.

Он сглотнул.

– Я остался один. В хижине посреди леса. Ребёнок, который едва умел говорить, окружённый дикой магией и хищниками.

Тишина была тяжёлой, болезненной.

– Как ты выжил? – прошептала я.

Алистор усмехнулся – тёмно, без веселья.

– Научился быть тем, кем назвал меня мой воспитатель. Лисом. Хитрым, быстрым, тихим. Я крал еду у путников, прятался от хищников, использовал магию, которая пробуждалась во мне.

Он повернулся ко мне, его бездонные глаза сверкали воспоминаниями.

– Я вырос один. Научился не доверять, не надеяться. Научился быть тем, кто наносит удар первым, прежде чем ударят тебя.

Его пальцы сжались крепче.

– Хижина до сих пор стоит. В глубине дикого леса. Я возвращаюсь туда иногда, когда мне нужно… побыть одному. Это единственное место, которое я могу назвать домом.

Горло сжалось. Боль в его голосе была слишком знакомой.

Я протянула руку, накрыв его пальцы, и он вздрогнул, словно от удара.– Мне жаль, – прошептала я.

Алистор покачал головой.

– Не надо. Это было давно. Я справился.

Но я видела боль в его глазах. Боль, которую он прятал за усмешками и шутками.

Боль одинокого ребёнка, который потерял единственного человека, что заботился о нём.

Я сжала его руку крепче.

– Ты не один. Сейчас, ты не один.

Алистор замер, глядя на меня долго, внимательно.

Потом что-то в его глазах смягчилось.

– Спасибо, – сказал он тихо.

Мы сидели, держась за руки, глядя на леса внизу.

Два потерянных существа, которые выросли в