юбкой своей госпожи, – выплюнула я, и слова были ядом на языке. – Держу пари, ты даже ссать без её разрешения не можешь. Жалкий, трусливый ублюдок.

Его лицо перекосилось, словно маска треснула. Он рванулся к решётке, схватился за прутья так, что костяшки побелели.

– Ещё одно слово, – прошипел он, и голос стал тише, опаснее, – и я вырву этот язык голыми руками. Медленно, мучительно. Буду слушать, как ты захлёбываешься собственной кровью.

– Попробуй, – бросила я, и в моём голосе была сталь. – Посмотрим, что твоя госпожа сделает с тобой потом. – Я прищурилась. – Кто она, кстати? Королева-мать? Решила наконец избавиться от неудобной смертной?

Фейри усмехнулся низко и неприятно.

– Королева-мать? – Он фыркнул. – Ты понятия не имеешь, во что влипла, девчонка. Моя госпожа куда страшнее, чем какая-то надменная фейри-королева. Она тебя живьём изнутри выпотрошит и заставит смотреть, как скармливает твои внутренности воронам.

Холод скользнул по позвоночнику. Не королева-мать. Кто-то другой.

– И кто же эта страшная госпожа? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Или ты слишком труслив, чтобы сказать её имя вслух?

Фейри дёрнулся, словно хотел открыть решётку, но остановился. Его маленькие глазки сузились.

– Ты узнаешь очень скоро, – прошипел он. – И тогда ты будешь умолять о смерти. Будешь ползать на коленях, и молить о пощаде. Но её не будет.

Он плюнул. Слюна пролетела между прутьями, упала у моих ног. Потом развернулся и ушёл. Тяжёлые шаги удалились по коридору, растворились в темноте, и я осталась одна.

Только тогда я позволила себе выдохнуть. Руки дрожали от адреналина, от ярости, от страха, который я не показала. Я прислонилась спиной к стене и медленно сползла на пол. Холодный камень впился в кожу сквозь тонкие штаны и тунику. Я подтянула колени к груди, обхватила их руками.

Левое запястье пульсировало болью, каждый удар сердца отдавался под кожей.

Я посмотрела на браслет, на мёртвое пятно, где когда-то пульсировала метка Оберона. Теперь там была только пустота. Руны, вырезанные в металле, светились тусклым серебром в призрачном свете грибов – древние, блокирующие всё, что связывало меня с ним.

Связь разорвана.

Оберон – мысленно позвала я в пустоту. – Где ты? Ты понял? Ты понял, что рядом с тобой – не я? Или ты спишь, обнимая её, думая, что держишь меня?

Мысль впилась в сердце, как нож под рёбра.

Я открыла глаза. Светящиеся грибы росли по стенам – сотни мелких точек, бледно-зелёных, мерцающих, как звёзды в ядовитом небе. Красивые и мёртвые одновременно. Свет их был холодным, чужим – он не грел, не утешал, только делал тени длиннее, а тьму гуще.

Подземелье. Где-то в глубинах Подгорья.

Но где? В каком из забытых богами углов этого проклятого мира?

Я не знала. Время здесь теряло смысл – минуты растягивались в часы, или, может, прошли уже дни. Я не знала, сколько прошло с того момента, как мешок накинули мне на голову в коридоре дворца.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони, пробили кожу – острая боль, якорь в реальности.

Не сейчас… Не здесь… Не буду ломаться.

Я не буду плакать. Не стану молить о пощаде, я не сдамся.

Я выживала на улицах Белфаста, когда мир пытался сожрать меня заживо. Выбиралась из разборок с мафией, когда ножи были в сантиметре от горла. Обводила вокруг пальца торговцев Чёрного Рынка, что продали бы родную мать за горсть монет. Я – Видящая.

И я выберусь отсюда.

Я положила голову на колени, закрыла глаза. Прислушалась к тишине, к капанью воды где-то в глубине лабиринта, к собственному дыханию, к биению сердца, глухому и упрямому.

И где-то глубоко внутри, сквозь пустоту, сквозь железные оковы, я почувствовала что-то слабое и далёкое. Тонкое, как шёлковая нить, протянутая через бездну.

Не связь с Обероном. Это было… другое.

Тепло как первый луч рассветного солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи.

Я замерла и затаила дыхание.

Та связь, что вспыхнула между мной и Алистором на том холме. Та невидимая нить, что я не понимала, но чувствовала. Золотая, тонкая, пульсирующая где-то в груди, рядом с сердцем.

Она была там. Едва ощутимая, почти призрачная, но настоящая и живая.

Я прижала руку к груди, туда, где эта странная связь светилась слабым теплом, словно тлеющий уголёк в пепле. И прошептала в темноту, обращаясь к тому, кто, возможно, даже не слышал:

– Алистор. Если ты чувствуешь это… если эта чёртова связь работает в обе стороны… – Голос дрогнул, сорвался на полушёпот, но я заставила себя продолжить: – Найди меня. Пожалуйста. Найди меня.

Тишина ответила. Только капанье воды – мерное, как отсчёт времени – и призрачный свет грибов, что мерцал на стенах, как дыхание умирающего.

Но я держалась за это слабое тепло. Вцепилась в него, как утопающий хватается за обломок корабля в бушующем море.

Потому что это было всё, что у меня осталось.

***

Время в темнице теряло смысл. Может, прошёл час. Может, три. Может, всего несколько минут – в этой проклятой дыре невозможно было понять.

Я сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и считала удары собственного сердца. Раз… Два… Три… Сто двадцать семь… Двести сорок три.

Голова всё ещё раскалывалась, но туман в мозгу рассеялся. Я могла думать и анализировать.

Железный браслет на запястье блокирует связь с Обероном. Значит, "госпожа" знает о метке. Знает, что между нами есть что-то, что нужно заблокировать.

Гламур в коридоре дворца. Совершенный, до мельчайших деталей, моё лицо, моя фигура, мой голос. Хотя лицо я не видела, только слышала, как она говорит моим голосом. Такое не сделает кто попало. Это требует мастерства. И близкого знакомства с оригиналом.

Подземелье. Где-то в Подгорье, но где именно? Летний Двор? Или за его пределами?

Стражники говорили, что "госпожа" хочет меня целой. Для чего? Приманка для Оберона? Или что-то ещё?

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Если это приманка – значит, она рассчитывает, что Оберон придёт. А если он придёт…

Мысль оборвалась на полуслове.

Шаги.

Я услышала их издалека – мягкие, размеренные, совсем не похожие на грубую поступь стражников. Лёгкие, почти бесшумные.

Я поднялась на ноги, прислонилась к стене. Мышцы напряглись, готовые к драке или бегству, хотя бежать было некуда.

Шаги приближались. Эхо отражалось от каменных стен, множилось, заполняло пространство.

А потом – свет.

Не призрачное зеленоватое мерцание грибов. Настоящий свет –