– Да я бы её бесплатно поразвлекал…

Ещё один голос, более низкий, с угрозой:

– Попробуй, и госпожа снимет с тебя кожу. Она хочет её целой.

Смех стих, сменившись недовольным ворчанием.

Я попыталась пошевелиться, дёрнуться, но тело не слушалось. Голова кружилась, мысли путались, словно кто-то залил мой мозг патокой. Руки были свободны, я не чувствовала кандалов, но левое запястье горело. Там, где была метка Оберона, кожа пылала так, словно её прижгли раскалённым железом.

Что-то холодное и тяжёлое сдавливало запястье.

Нет.

Я попыталась нащупать внутри себя ту золотую нить – связь, что пульсировала между мной и Обероном, что заставляла моё сердце биться в унисон с его. Но там была только пустота. Зияющая, ледяная, неправильная.

Паника вспыхнула где-то глубоко в груди, но я задавила её. Не сейчас. Думай, Кейт. Думай.

Мы шли долго по лабиринту коридоров, спускались по лестницам. Воздух становился холоднее, более влажным, пропитанным запахом плесени и гнили. Где-то капала вода, размеренно и монотонно. Доносились далёкие стоны, человеческие или нет, понять было невозможно.

Тюрьма или подземелье.

Наконец шаги замедлились. Скрежет металла – ключ в замке, решётка, открывающаяся со скрипом.

– Бросайте её, – приказал один из голосов.

Руки, державшие меня, разжались, и меня швырнули вперёд.

Я упала жёстко и неуклюже. Колени пронзила боль, ладони впечатались в неровный, влажный пол, и что-то острое оцарапало кожу. Из горла вырвался сдавленный стон.

– Жалкая, – фыркнул тот же голос. – Даже на ногах не держится.

– Может, всё же развлечёмся, пока госпожа не пришла? – Другой голос, более молодой, с похотливыми нотками. – Смертная всё равно никому не расскажет. Госпожа не узнает…

– Заткнись, придурок. Приказ был ясен, её не трогать. Пока госпожа сама не решит, что с ней делать. Хочешь, чтобы она сняла с тебя шкуру заживо? Я видел, как она это делает.

Недовольное ворчание, потом тишина.

Я слышала, как они отходят, их шаги удаляются. Решётка захлопнулась, а потом тишина.

Я лежала на полу, тяжело дыша сквозь грубую ткань мешка, пытаясь собрать мысли. Голова всё ещё кружилась, но туман постепенно рассеивался. Боль в виске пульсировала, но я могла думать. Могла двигаться.

Мешок… Сначала – мешок.

Я попыталась поднять руки к голове, но левая рука вспыхнула болью. Железный браслет впился в кожу, и я почувствовала, как что-то тёплое стекает по ладони. Я сжала зубы и, игнорируя боль, нащупала край мешка.

Грубая верёвка стягивала его у основания шеи. Я попыталась развязать узел, но пальцы дрожали, не слушались. Узел был тугим, затянутым до предела.

– Чёрт, – выдохнула я сквозь ткань. Голос прозвучал хрипло, горло саднило.

Я дёрнула сильнее, ногти впились в верёвку, царапая кожу. Наконец узел поддался. Я сдернула мешок с головы и жадно вдохнула.

Воздух был холодным, влажным, но свежим. Я закашлялась, пытаясь прочистить лёгкие, и наконец открыла глаза.

Камера была небольшой, может, три на четыре метра. Стены из тёмного камня, покрытые влагой и мхом. Неровный пол, холодный, с трещинами. В углу ржавая решётка, за которой виднелся узкий коридор. И свет…

Не полная темнота. По стенам, в трещинах камня, росли бледно-зелёные грибы, светящиеся тусклым, призрачным светом. Они отбрасывали длинные тени, делая камеру ещё более зловещей, но, по крайней мере, я могла видеть.

Я попыталась встать, оперлась ладонями о пол и с трудом поднялась на колени. Голова закружилась, перед глазами вспыхнули искры, но я сжала зубы и заставила себя подняться. Сначала на одно колено, потом на ноги.

Стой… Дыши… Ты справишься.

Я посмотрела на своё левое запястье. Его обвивал тонкий, но прочный железный браслет с вырезанными рунами. Под ним кожа была красной, воспалённой, и там, где метка Оберона когда-то пульсировала золотым светом, теперь было только мёртвое пятно. Никакого тепла. Никакой связи.

Конечно – то, что причиняет вред фейри, железо, естественно блокирует магию. Проще и эффективнее средства не найти. Горький смешок прорвал удушающую тишину, но вместе с ним вспыхнула и ярость – горячая, яркая, ядовитая.

Я подошла к решётке и вцепилась в холодные прутья, словно они могли удержать меня от падения в бездну. Металл обжёг ладони ледяным укусом.

– Эй! – Голос вырвался из горла осколком разбитого стекла, хриплым и режущим. – ЭЙ! Вы, ублюдки! Вернитесь сюда!

Эхо подхватило мой крик, швырнуло его об каменные стены и вернуло искажённым призраком – словно сама темница надо мной издевалась.

Я рванула решётку изо всех сил. Металл протяжно взвыл, но остался неподвижен, как надгробие.

– ВЕРНИТЕСЬ! – Ярость вспыхнула в груди белым пламенем, выжигая страх дотла. – Вы совершаете чёртову ошибку! Оберон найдёт меня! Он найдёт меня, и тогда он превратит ваши кости в пыль!

Сначала плотная, давящая тишина, а потом раздался далёкий смех, насмешливый и равнодушный.

– Кричи, смертная! Здесь тебя никто не услышит!

Ярость накрыла волной. Я снова дёрнула решётку, затем ударила по ней ладонью – раз, другой. Боль пронзила запястье, но я не остановилась.

– Я не жалкая смертная, вы, тупые уроды! – выкрикнула я. – Я Видящая! Я взламывала системы, которые считались неприступными! Выжила в мире, где за мной охотилась мафия! Я украла артефакты из-под носа фейри-полиции! И когда я выберусь отсюда – а я выберусь – я лично прослежу, чтобы вы сдохли в агонии!

Смех оборвался. Тишина сгустилась, стала тяжёлой.

Потом раздались шаги. Медленные, размеренные, приближающиеся.

Я отступила от решётки, сжала кулаки. Пальцы побелели. Если он войдёт – я вцеплюсь ему в горло зубами. Пусть я без оружия, пусть тело дрожит от усталости и боли, но я не стану покорной овцой перед волком.

Фигура выступила из тени коридора – высокая, с широкими плечами, как дверной проём. Тёмный плащ скрывал очертания, но голос я узнала – тот самый, что издевался надо мной, пока меня тащили по этим проклятым коридорам. В зеленоватом свете грибов его лицо казалось вырубленным из грубого камня – широкий нос, маленькие глазки, утонувшие в складках плоти, полные злобы, что тлела, как угли.

– Ты много лаешь, смертная, – процедил он сквозь зубы, и усмешка исказила его рот. – Видящая? Украла артефакты? – Смех вырвался из его горла, хриплый и мокрый. – И где они теперь? А где ты? В клетке, как паршивая крыса, что попалась в капкан.

Я выпрямилась, подняла подбородок. Встретила его взгляд прямо.

– А ты – жалкий пёс, который прячется за