упрямым скрипом, будто им всё это надоело, будто каждое утро они терпят одно и то же, и устали ещё больше, чем люди. Воспитатель шагал быстро, не оглядываясь: руки глубоко запихнуты в карманы шинели, плечи чуть приподняты. Казался чужим, почти хищным — от него пахло холодом улицы и крепким табаком.

Он почти прошёл мимо, прежде чем заметил уборщицу. Она стояла, прижавшись к стене, в сером выцветшем халате, уронив голову, будто стыдилась своего присутствия. Швабра была подперта подмышкой, щётка упиралась в пол, а сама женщина смотрела не на него, не на коридор — в свои старые тени, туда, где пол собирал капли воды и следы чужих ботинок.

— Опять свет мигает, — буркнул он, не сбавляя шага, голос глухой, как раскат грома вдалеке. — Проводку бы починить, а не возиться с этими тряпками по утрам.

Уборщица медленно подняла голову, тень от швабры падала ей на лицо, делая его ещё бледнее. Она ответила негромко, почти шёпотом, словно боялась разбудить пустоту вокруг:

— Проводка потом, — её голос был хриплый, сиплый от долгого молчания. — Тут другое хуже мигает.

Воспитатель остановился, каблук глухо стукнул по доске, застыв в скрипе. Он вскинул брови, мельком взглянул на неё через плечо, как человек, который привык ждать жалоб, но не загадок.

— Что? — спросил он недовольно. — Опять начинаешь?

Она сглотнула, будто слова застряли в горле, и тихо произнесла, не поднимая взгляда с пола:

— Я видела мальчика вчера… — она запнулась, потом почти неслышно добавила: — Того… Димитрия.

— Ну, видел и я. И что? — Воспитатель сузил глаза, губы сложились в жёсткую линию, голос стал чуть суше. — Что-то случилось?

— Нет, — женщина помедлила, будто выбирая, стоит ли говорить дальше, потом всё-таки подняла на него глаза. В них светилась усталость, смешанная с тревогой. — Только не спится после.

Он коротко хмыкнул, уголки губ дрогнули. Усмешка вышла без злости, больше — с давней, привычной усталостью.

— Из-за ребёнка? — он покачал головой, морщась. — Да их тут сорок человек. Все одинаковые.

— Этот — нет.

Он замолчал, поёрзал плечами, будто стряхивал с себя липкую паутину — неприятное, незримое что-то. Коридор вдруг стал теснее, лампа выше, стены — глухие.

— Ты про воробья, да? — наконец спросил он, слегка покашливая, будто оправдывался перед самим собой. — Видел я.

— И что ты видел?

— Как мальчишка палку примотал к птичьей ноге. Ничего особенного.

— А руки его видел?

— Руки? — нахмурился он, подбородок вперёд. — Мальчишеские, грязные.

— Не в том дело, — перебила она. Голос стал резче, будто швабра вот-вот треснет пополам. — Они у него... будто помнят. Не как у ребёнка.

Он хмыкнул, отвёл взгляд, долго смотрел на пол, где под ногами темнела старая грязь.

— Ты, баба, всё ищешь чудеса там, где просто случай.

— Случай не греет ладанку, — сказала она вдруг, глядя в упор, не моргая.

Он приподнял брови, смешок вырвался сам собой.

— Что?

— Я видела, как она у него светилась. Не сильно. Еле-еле, но светилась.

— Ладанка? — он усмехнулся, дернув плечами. — Отражение от лампы.

— Лампа-то вот такая, — она резко ткнула шваброй вверх, в сторону тусклой лампочки, что мигает, будто дышит в полсилы. — Сама гаснет через минуту.

— Ну и что, по-твоему, это значит? Что он святой?

— Святой — не святой, а метку носит.

Он фыркнул, нервно, больше для порядка.

— Опять суеверия. Ты со своими сказками о метках, тенях и крыльях всех тут напугаешь.

— А ты не боишься?

— Чего?

— Того, что не понимаешь.

Он сделал шаг ближе, нависая, морщась, будто хотел задавить её ростом.

— Я понимаю достаточно. Есть дети — нормальные, есть странные. Этому просто... не повезло. Может, умом тронулся, кто знает. Или с матерью что-то было.

— Было, — кивнула она коротко, не отводя глаз. — Только не то, что ты думаешь.

— А ты-то откуда знаешь?

Она сжала губы, сильнее прижалась к швабре, будто опиралась на неё всем своим прошлым.

— Я старше тебя, Николай Петрович. Здесь дольше живу. И не всё объясняется бумажками из детотдела.

Он тяжело вздохнул, взгляд ушёл куда-то в сторону, в мутное оконное стекло, где едва серела лениво встающая заря.

— Слушай, ну чего ты добиваешься? — спросил он с досадой, будто повторял это не впервые. — Я его что, из-за твоих баек в психушку должен сдать?

— Нет, — ответила она спокойно, голос твёрдый, ровный, будто из-под земли шёл. — Просто не трогай его. И не дай другим трогать.

Он хмыкнул, невесело, потрогал пальцами ворот шинели, будто хотел спрятаться поглубже.

— Ага. Буду теперь ходить, охранять одного мальца от всех остальных. Спасибо, Марья.

Она стояла неподвижно, ни тени улыбки — только складки на лбу и усталость в глазах.

— Береги его, — повторила тихо, почти шёпотом, но слова, казалось, зазвенели в воздухе. — А то чёрное крыло накроет.

— Какое ещё крыло?

— Не спрашивай.

Он фыркнул, дернул плечом и зашагал по коридору, всё быстрее, стараясь отогнать липкое ощущение чужого страха. Шаги глухо, словно в пустом барабане, отдавались по доскам, а лампа мигнула в последний раз и угасла.

— С ума вы тут все сойдёте, — бросил он, не оборачиваясь, в пустоту. — Дети, воробьи, метки...

Она не ответила, только опустила голову чуть ниже, будто прятала мысли в складках выцветшего халата.

Когда шаги воспитателя растворились в конце коридора, где стены сливались с тенью, уборщица осталась стоять, всё так же упрямо опершись на швабру. Лампа вдруг мигнула — резкий, жёлтый свет полоснул по её лицу, вытащив из полутьмы упрямые морщины, застывший страх в глазах, невыспанную усталость. Глаза её были тёмные, глубоко посаженные, и сейчас в них пряталось что-то большее, чем просто тревога за чужого ребёнка.

Она медленно подняла руку, перекрестилась неловко, наспех, как крестятся на похоронах, и едва слышно прошептала в холодную пустоту:

— Крыло уже рядом, мальчик. Только не дай ему сесть.

Её слова утонули в воздухе, будто их тут же впитали стены.

Уборщица тяжело вздохнула, взялась за швабру обеими руками, медленно пошла дальше по коридору. За ней тянулся длинный след мокрых разводов — чёрных, расплывающихся пятен, похожих на перья. Они быстро таяли, исчезали в тусклом дрожащем свете лампы, будто