злее, запах становился более густым, чужим — сырая тряпка, старая штукатурка, чуть прелый, тяжёлый воздух. Даже звук был другой — лёгкий, затяжной гул, как дыхание человека, спящего на боку.

Димитрий ускорил шаг, пытаясь не думать, что идёт один — будто за ним никого и нет, кроме этих теней и глухого шума в трубах. Лампа над головой вдруг мигнула сильнее, как если бы попыталась окликнуть его, и на миг осветила стены — облупленные, местами исцарапанные. Под слоями старой краски что-то проступало — не то потёки, не то древние каракули, в этих разводах чудились странные очертания, линии складывались в буквы или обрывки слов.

Он протянул руку, провёл пальцами по холодной поверхности, нащупал шершавые места — будто там и правда что-то было, спрятано под слоями времени.

— Нет... это просто краска, — прошептал он, чуть дрожа, и быстро убрал руку, будто стены могли обидеться на его сомнения.

Пальцы у него были ледяные, и стена встретила их таким же холодом — не отдавая, не впуская в себя ни капли тепла.

Вдруг сзади послышался едва различимый шорох, совсем не похожий на шаги — скорее, как будто кто-то задел стену рукавом, чуть зацепил тканью. Звук был скользящий, тонкий, неуловимый, но отчётливо чужой.

Он резко обернулся — сердце ухнуло в пятки.

Пусто. Коридор вытянулся вдаль, в мутный квадрат окна, где скопилась последняя блеклая луна. Но там, в самом конце, будто застыв между двух полос света, стояла тень — не его, не детская. Чужая, чуждая, высокая, вытянутая, немного перекошенная, как будто её слепили из дыма и соли. Тени в этом коридоре всегда жили своей жизнью, но эта была слишком живая, слишком настоящая.

Он стоял, не дышал, боясь спугнуть или наоборот — привлечь её к себе. Тень не двигалась. Мигающая лампа вдруг вспыхнула, ослепила на миг, и в этом коротком, рваном свете показалось: внутри тени на секунду мелькнуло лицо. То ли женское, то ли его собственное, отражённое из какой-то старой, другой жизни.

— Кто здесь? — спросил он, голос дрогнул, стал чужим, хриплым.

Ответа не было. Тень едва заметно качнулась — словно сделала шаг навстречу.

Димитрий, не отрывая взгляда, отступил назад. Ещё шаг. Ещё. Половицы заскрипели под пятками, лампа снова мигнула.

И тут ладанка под рубашкой вдруг нагрелась — ощутимо, будто изнутри её кто-то держал ладонью. Не больно, не страшно — просто тепло, живое, настоящее.

Он схватился за неё, почувствовал, как это тепло разливается по груди, пробирается вверх к горлу. И тут же в нос ударил запах: полынь, сырая земля, чуть горелый, тёплый дым. И что-то ещё — тонкое, чуть горькое, как чужие духи. Вдруг в этом запахе, в этой теплоте, показалось: вот-вот мать наклонится, шепнёт что-то тихое, тёплое, защитное — так, как когда-то, очень давно.

— Димка… — позвал кто-то, едва слышно, но так близко, что у него по спине побежали мурашки. Звук проскользнул по коридору, дрогнул в самой глубине, в тех местах, где всегда оставалось темно.

Он застыл на месте, дыхание вырвалось резким облаком, будто его окликнули из сна.

— Мам? — выдохнул он, голос тонкий, треснутый, будто не его.

Тень в конце коридора качнулась, едва заметно, словно попыталась выйти из своей немоты, ответить.

— Мам, это ты? — спросил он тише, почти плача, сам не слыша своего голоса.

Ответа не было — только слабый отзвук, будто слова наткнулись на стену и покатились обратно. Тень снова дрогнула, но осталась на месте, вытянутая, неровная, чужая.

Он вдруг сделал шаг вперёд. Сердце бухало быстро, горячо, но страх исчез — осталась только странная уверенность, будто всё это уже когда-то было: тени, лампа, коридор, холод, ладанка на груди и этот призрачный голос, что зовёт по имени.

— Кто ты? — спросил он, уже не шёпотом, с нажимом, чтобы пробиться сквозь толщу воздуха и ночи.

Тень вытянулась, стала почти прозрачной, а потом вдруг… рассыпалась на глазах. Не исчезла, не ушла в темноту, а словно распалась на невесомую пыль, на дым, который не уносит ветер — просто растворилась в тусклом свете лампы, оставив после себя дрожь, пустоту и чувство, что в этом коридоре вдруг стало гораздо больше воздуха.

Он остался стоять, не двигаясь, будто его прибило к полу.

«Это не просто свет. Это кто-то. Или что-то», — подумал он, и в этой мысли было не меньше страха, чем странного, ледяного покоя.

Он поднял глаза — лампа мигнула ещё раз, а потом вдруг загорелась ровно, спокойно, как будто ничего и не было. Всё стало таким же, как всегда: серые стены, длинный пустой коридор, чужой холодный воздух.

Он выдохнул, попытался вернуть привычную отстранённость:

— Глупости, — сказал он, но голос прозвучал иначе.

Слишком тихо. Слишком неуверенно, будто сам себе не верил.

Он пошёл быстрее, шаги отдавались по полу гулко, каждый будто звенел отдельно. Сердце стучало в висках.

Когда дошёл до конца коридора, всё-таки не выдержал — оглянулся через плечо.

Тень стояла снова. На том же месте. Только теперь — чуть ближе, чуть плотнее, чуть реальнее, будто её привёл сам его взгляд.

Димитрий не стал смотреть дольше — повернулся и почти бегом бросился к спальне. Половицы скрипели под ним всё громче, всё настойчивее, будто кто-то невидимый повторял его шаги с отставанием на долю секунды.

У двери его встретил воспитатель, нахмурился, всматриваясь в лицо:

— Ты чего такой бледный?

— Темно там, — выдохнул Димитрий, задыхаясь. — Лампа мигает.

— А, — отмахнулся воспитатель. — Опять проводку трясёт. Подумаешь.

Димитрий не ответил. Молча прошёл мимо, закрыл дверь, будто отрезал от себя всё, что осталось снаружи.

Ладанка под рубашкой всё ещё была тёплой, как рука, которую недавно держали.

Он лёг на кровать, не раздеваясь, натянул одеяло до подбородка. Долго лежал, вслушиваясь, как скрипит снег за окном — кто-то идёт, кто-то возвращается, кто-то ищет дорогу. Сквозь сон тянулся чей-то голос — будто кто-то прошептал ему прямо в ухо, близко, почти касаясь щекой:

— Мы видим тебя, Димитрий.

Он резко открыл глаза, замер — комната была пуста. Только ладанка под рубашкой еле заметно светилась в темноте, будто сама вспоминала ту тень, что стояла в конце коридора, чуть ближе, чем вчера.

Глава 2.15. Сон о брате

Тишина ночи висела над интернатом вязкой пеленой, тягучей, будто густой клей. Всё вокруг будто застыло — время затаилось между размеренными