— Командир встал. — Идём к врачу. Сейчас. До разбора.

Они вышли, пошли в медблок. По дороге встретили Ахмеда.

— Что случилось?

— Томас. Возможно, заражение, — коротко бросил Маркус.

Марокканец побледнел.

— Я же обработал серебром сразу!

— Знаю. Но может, было недостаточно.

Пришли в медблок. Врач уже был на месте, готовился к утреннему обходу. Маркус коротко объяснил ситуацию. Врач нахмурился.

— Приведите его сюда. Немедленно.

Ахмед побежал. Вернулся через пять минут с Томасом. Парень шёл спокойно, без сопротивления. Лицо бледное, глаза пустые. Врач посадил его на кушетку, начал осмотр.

Снял бинты. Царапины воспалены сильнее, чем вчера. Края покраснели, вокруг синеватый оттенок. Врач нахмурился, взял мазок, положил под микроскоп. Посмотрел. Лицо стало серьёзным.

— Инфекция. Необычная. Клетки изменены, структура неправильная. — Он посмотрел на Маркуса. — Это не бактерия и не вирус. Что-то другое. Паразит, может быть. Или мутация.

— Он превращается? — спросил немец.

— Не знаю. Нужно время, анализы. Но процесс идёт, это точно. — Врач достал шприц, взял кровь у Томаса. Парень даже не дёрнулся. — Изолируйте его. Отдельная комната, под охраной. И приготовьтесь к худшему.

Маркус кивнул. Посмотрел на Томаса.

— Томас, ты меня слышишь?

— Да.

— Ты понимаешь, что с тобой происходит?

— Нет.

— Мы поместим тебя в изолятор. Для твоей безопасности и нашей. Ты согласен?

Пауза. Потом:

— Да.

Немец посмотрел на Ахмеда и Дюбуа.

— Отведите его. Комната в конце коридора, с решёткой на двери. Закройте на ключ. Дежурство по двое, круглосуточно.

Снайпер и Ахмед взяли Томаса под руки, повели. Парень шёл покорно, не сопротивлялся. Привели в комнату — маленькую, с койкой, столом, стулом. Окно зарешёчено. Дверь металлическая, с засовом снаружи.

Посадили его на койку. Томас сел, посмотрел на них.

— Спасибо, что вытащил меня, — сказал он Пьеру. Голос тихий, ровный. — Я помню. Ты рисковал.

— Не за что.

— Если я превращусь… убей меня быстро. Хорошо?

Легионер посмотрел ему в глаза. Там, в глубине, ещё теплился человек. Испуганный, одинокий, умирающий.

— Хорошо, — сказал он. — Обещаю.

Томас кивнул. Лёг на койку, закрыл глаза.

Боец и Ахмед вышли, закрыли дверь на засов. Встали рядом, молча. Марокканец потёр лицо руками.

— Это моя вина. Я должен был обработать лучше.

— Ты сделал всё правильно. — Дюбуа положил руку ему на плечо. — Иногда этого недостаточно.

Они стояли у двери, глядя в щель. Томас лежал неподвижно. Дышал ровно. Но что-то внутри него менялось. Медленно, неотвратимо.

И никто не знал, что будет, когда изменение закончится.

Пьер сидел на балконе жилого корпуса, курил, смотрел на город. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый и пурпурный. Дакка гудела внизу — миллион звуков, огней, жизней. Он думал о Томасе, который лежал в изоляторе, медленно превращаясь в тварь. Думал о том, как завтра придётся исполнить обещание.

— Не возражаете, если составлю компанию?

Обернулся. Рахман стоял в дверях, в руках поднос с двумя стаканами. Улыбался устало.

— Присаживайтесь, капитан.

Рахман сел на соседний стул, поставил поднос на столик между ними. Два стеклянных стакана с чаем — густым, тёмным, с молоком. Пар поднимался, запах кардамона, корицы, чего-то сладкого.

— Чай масала, — сказал капитан. — Моя жена готовит. Передала для гостей. Сказала: наши гости рискуют жизнью за наш город, надо их угостить.

Француз взял стакан, понюхал. Запах был насыщенным, тёплым.

— Спасибо. Передайте ей благодарность.

— Передам.

Они пили молча. Чай был горячим, сладким, пряным. Не похож на кофе, который варил Томас, но хорош по-своему. Пьер почувствовал, как тепло разливается по груди, расслабляет мышцы.

Рахман смотрел на город, лицо задумчивое.

— Знаете, что я люблю в этом городе? — сказал он наконец. — Он живой. Несмотря на грязь, нищету, хаос. Двадцать миллионов людей, и каждый хочет жить, работать, растить детей. Даже в трущобах — жизнь. Смех, музыка, еда. Люди не сдаются.

Дюбуа кивнул.

— Видел. Вчера ходил по рынку с Жанной. Толпы, шум, запахи. Энергия невероятная.

— Да. — Рахман отпил чая. — Мой отец говорил: Дакка — это сердце Бангладеш. Бьётся, качает кровь по всей стране. Если остановится — страна умрёт.

— Поэтому вы здесь? Защищаете сердце?

— Отчасти. — Капитан усмехнулся. — Хотя иногда думаю: а может, нужно было стать учителем, как хотела мать. Спокойная жизнь, никакой крови.

— Почему не стали?

Рахман помолчал, покрутил стакан в руках.

— Потому что видел, как талибы сжигали школу в деревне моей бабушки. Мне было двенадцать. Учительницу застрелили на глазах у детей. За то, что учила девочек. — Голос стал жёстче. — Тогда я понял: мир делится на тех, кто защищает, и тех, кто разрушает. Учителя нужны, но без защитников их убьют.

Легионер смотрел на него. История знакомая. У каждого солдата есть момент, когда он решает: буду воевать. У него был момент со смертью матери — не успел попрощаться, потому что воевал. Тогда понял: уже не выйти. Война стала частью его.

— У вас был такой момент? — спросил Рахман, глядя на него внимательно. — Когда решили, что будете солдатом?

Пьер затянулся сигаретой.

— Легион. Мали. Друга убили, подорвался на мине. Я нёс его тело два километра. Тяжёлое было. — Пауза. — Хоронили в Париже, флаг, салют. Я стоял, думал: вот и всё. Жизнь кончилась, осталась дыра в земле. И понял — моя жизнь тоже кончится так. В ящике, под флагом. Но до тех пор я буду делать то, что умею. Защищать тех, кто не может сам.

Рахман кивнул.

— Солдат всегда знает, как умрёт. Но идёт дальше. Почему?

— Потому что кто-то должен.

— Философски. — Капитан улыбнулся. — Вы читали Камю?

Француз удивился.

— Камю? Читал. «Миф о Сизифе», «Чума». Давно.

— «Чума» — моя любимая книга. — Рахман посмотрел на город. — Там доктор Риэ борется с эпидемией, зная, что проиграет. Чума убьёт тысячи. Но он работает каждый день, спасает, кого может. Потому что это правильно. Не потому что победит, а потому что иначе нельзя.

Дюбуа вспомнил книгу. Читал в легионе, в редкие свободные дни. Город в карантине, люди умирают, доктор лечит без надежды. Солдат на войне без конца.

— Мы как Риэ? — спросил он. — Боремся с чумой, зная, что она вернётся?

— Может быть. — Рахман допил чай, поставил стакан. — Гули