class="p1">Жанна смотрела тоже, молча. Потом сказала:

— Первый раз вижу тебя расслабленным.

— Я расслаблен?

— Почти. Плечи не такие напряжённые.

Он усмехнулся.

— Привычка. Легион научил всегда быть настороже.

— Легион научил многому, — согласилась она. — Но иногда нужно просто жить. Смотреть, дышать, быть.

Рикша свернула в узкий переулок. Здания старые, кирпичные, с резными балконами. Бельё висит на верёвках между домами. Лавки на первых этажах — ткани, специи, сладости. Запах кардамона, корицы, сахара.

Остановились у рынка. Пьер расплатился, дал на чай. Вышли. Рынок был крытым, полутёмным, прохладным после жары. Ряды прилавков — овощи, фрукты, рыба, мясо, специи, одежда, утварь. Продавцы кричали, зазывали, торговались. Женщины в сари выбирали помидоры, щупали манго, нюхали рыбу.

Жанна остановилась у лавки со специями. Мешки, полные порошков разных цветов — жёлтый, красный, коричневый, зелёный. Она вдохнула, улыбнулась.

— Пахнет как дома. Мама покупала специи на рынке в Брюгге. Не такие, но запах похожий.

Продавец — старик с седой бородой — улыбнулся, протянул ей щепотку чего-то жёлтого.

— Попробуй, мадам. Куркума. Лучшая в Дакке.

Она понюхала, кивнула.

— Хорошая. Сколько?

Старик назвал цену. Явно завышенную. Жанна начала торговаться — на ломаном бенгальском, который выучила за два дня. Старик смеялся, качал головой, снижал цену. В итоге она купила пакет куркумы и ещё что-то красное, острое.

— Зачем тебе? — спросил Пьер.

— Подарок для мамы. Когда вернусь, передам. — Она сунула пакеты в сумку. — Она любит готовить. Особенно карри.

Пошли дальше. Мимо прилавков с тканями — шёлк, хлопок, сари всех цветов радуги. Женщины выбирали, драпировали на себя, смотрелись в зеркала. Жанна остановилась, потрогала один — зелёный, с золотым узором.

— Красиво.

— Купишь?

Она посмотрела на ценник, покачала головой.

— Нет. Куда мне носить? На операции? — Усмехнулась. — Хотя представь — я в сари с винтовкой. Маркус бы офигел.

Пьер представил, фыркнул.

— Гули бы тоже офигели.

Она засмеялась — легко, звонко. Он понял, что впервые слышит её настоящий смех. На базе она была всегда собранной, серьёзной, профессиональной. Здесь — просто женщиной. Красивой, живой.

Вышли из крытой части на открытую площадь. Там торговали едой. Ряды забегаловок, жаровен, котлов с кипящим маслом. Запахи сводили с ума. Жареные лепёшки, самосы с картошкой и горохом, пакоры в кляре, бирьяни с курицей, сладости в сиропе.

— Голоден? — спросила Жанна.

— Да.

Подошли к одной забегаловке. Хозяин — толстяк в белой курте — жарил что-то на огромной сковороде. Лепёшки, лук, специи, яйца. Всё вместе, быстро, ловко.

— Два, — показал Пьер.

Толстяк кивнул, через минуту протянул две тарелки. Дымящиеся лепёшки с начинкой, посыпанные зеленью. Пьер откусил. Горячо, остро, вкусно. Специи жгли язык, но приятно.

Ели стоя, прямо у прилавка. Жанна жевала, морщась от остроты, но доедала.

— Чёрт, это огонь.

— Хорошо?

— Отлично. — Она допила воду из бутылки. — Лучше, чем на базе.

Расплатились, пошли дальше. Площадь переходила в улицу, ведущую к реке. Там было меньше народу, тише. Старые дома, облупленные, но с резными дверями и балконами. Дети играли у порога. Женщина подметала двор.

Дошли до набережной. Река Буриганга текла мимо — широкая, мутная, с лодками всех размеров. Рыбацкие, грузовые, паромы, переполненные людьми. На берегу мужчины чинили сети, мыли лодки, разгружали ящики.

Жанна остановилась у перил, смотрела на воду. Ветер трепал её волосы. Пьер встал рядом, закурил.

— О чём думаешь?

— О том, что мир больше, чем война, — сказала она тихо. — Мы всё время воюем. Гули, вампиры, культы, нечисть. Кровь, грязь, смерть. И забываем, что где-то люди просто живут. Продают специи, жарят еду, ловят рыбу. Рожают детей, растят их, стареют. Обычная жизнь.

Пьер выдохнул дым, посмотрел на реку.

— Мы воюем, чтобы они могли просто жить.

— Я знаю. Но иногда кажется, что мы потеряли связь с этим. С обычной жизнью. Ты помнишь, когда последний раз делал что-то просто так? Без цели, без задачи?

Он задумался. Вспомнил Красное море, корабль, палубу под звёздами. Вспомнил Зону, редкие вечера, когда они сидели у костра, пели песни, пили самогон. Вспомнил легион, отпуска во Франции, когда он ходил по Парижу, сидел в кафе, смотрел на Сену.

— Давно, — признался он. — Лет пять, наверное.

— У меня три года. — Она повернулась к нему. — После Мали. Я взяла отпуск, вернулась в Брюгге. Две недели просто жила. Гуляла по каналам, пила пиво в барах, читала книги. Навещала родителей, готовила с мамой, ходила на рынок. Обычные вещи. И это было… хорошо. Правильно.

— Почему вернулась?

Она пожала плечами.

— Потому что не могу иначе. Крид позвонил, сказал, что нужна на операции. Я согласилась. Потому что знаю — если я не пойду, пойдёт кто-то другой. Может, менее опытный. Может, погибнет. Или упустит тварей, и те убьют людей. — Пауза. — Я не герой. Просто делаю то, что умею.

Пьер кивнул. Понимал. Он тоже не герой. Просто солдат, который воюет, потому что это единственное, что умеет. Единственное, что имеет смысл.

Они постояли в тишине. Смотрели на реку, на лодки, на город на другом берегу. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золотой.

— Хочешь прокатиться? — спросила Жанна, указывая на лодочника.

— На лодке?

— Да. Почему нет?

Пьер посмотрел на лодочника — старик в лунги, худой, загорелый. Махнул им рукой. Они подошли, договорились. Старик помог им забраться в лодку — узкую, покачивающуюся. Сели на скамейку, старик оттолкнулся, поплыли.

Вода под лодкой была чёрной, маслянистой. Пахло рыбой, илом, нефтепродуктами. Но ветер был приятным, прохладным. Старик грёб неспешно, бормоча что-то на бенгальском.

Жанна сидела рядом, смотрела на берег. Пьер смотрел на неё. На профиль, на веснушки, на волосы, развевающиеся на ветру. Она была красивой. Не журнальной красотой, не идеальной. Живой, настоящей. С шрамами, усталостью, грустью в глазах. Но красивой.

Она повернулась, поймала его взгляд. Улыбнулась.

— Что?

— Ничего.

— Врёшь. Ты на меня пялился.

— Просто смотрел.

— И что увидел?

Он помолчал.

— Человека, — сказал наконец. — Не солдата, не снайпера. Просто человека.

Она держала его взгляд. Что-то мелькнуло в её глазах — тепло, понимание, может, благодарность.

— Ты тоже человек, Пьер, — сказала она тихо. — Не забывай об этом.

Лодка плыла. Мимо проплывали другие лодки, паромы, берега. Город жил, дышал, гудел. Солнце садилось, небо становилось