Француз вспомнил, как нырял за Томасом. Как резал гулей под водой. Как вода попадала ему в рот, в глаза. Как он дышал этим воздухом, хлебал эту мерзость. Почему он не заразился? Только везение? Или сыворотка Лебедева защищает?

Старик говорил, что сыворотка меняет метаболизм, усиливает иммунитет, ускоряет регенерацию. Может, она защищает от инфекций тоже. От обычных и от аномальных. Может, поэтому он выжил в Зоне, где другие умирали от радиации и болезней. Может, поэтому сейчас здоров, когда Томас умирает.

Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Шрамы, мозоли, старые раны. Но внутри что-то другое. Что-то, что делает его сильнее, быстрее, живучее. Что-то, что он не понимает и не контролирует.

Лебедев. Зона. Сыворотка.

Легионер закрыл глаза. Вспомнил.

* * *

Двадцать лет назад. Он тогда был моложе, быстрее, злее. Его послали зачищать склады с оружием в запретной зоне. Говорили: быстро, неделя максимум. Вышло по-другому.

Первая взрослая работа — зачистка складов. Нашли оружие, начали вывозить. Потом начались нападения. Ночью. Твари из темноты — быстрые, злобные, нечеловеческие. Трое пропали. Нашли их разорванными, частично съеденными.

Командир решил продолжать. Ошибка. Вторая миссия — через полгода. Он попал туда снова. Уже знал, чего ждать. Но не помогло. Шрам получил ранение во время перестрелки со стаей мародёров. Инфекция. Температура под сорок. Антибиотики не работали.

Проф. Старик-учёный, живущий в подвале разрушенной больницы. Говорили, он спятил. Но других врачей не было. Командир отправил француза к нему.

Подвал. Темнота, свечи, запах химикатов и смерти. Проф — худой, седой, с провалившимися глазами. Осмотрел рану, покачал головой.

— Плохо. Инфекция… Обычные средства не помогут.

— Что тогда?

— У меня есть препарат. Экспериментальный. Изменяет клеточную структуру, усиливает иммуннитет. Но последствия непредсказуемы.

— Я умру?

— Может быть. Или выживешь и станешь сильнее. Или станешь чем-то другим. — Старик достал шприц, ампулу с мутной жидкостью. — Выбор твой.

Пьер посмотрел на рану. Чёрная, гниющая, распространяется. Через день он будет бредить. Через два — мёртв. Выбора не было.

— Коли.

Укол был болезненным. Жидкость вошла огнём, разлилась по венам. Он закричал, упал, потерял сознание.

Очнулся через день. Температура спала. Рана затягивалась. Тело болело, но работало. Лебедев сидел рядом, смотрел.

— Ты выжил. Редкость. Большинство умирает.

— Что ты мне вколол?

— Сыворотку. Основана на образцах из одного места. Мутировавшие клетки, вирусы, бактерии. Я выделил активные компоненты, стабилизировал, создал препарат. Он перепрограммирует твой организм. Делает тебя адаптивным, устойчивым.

— К чему?

— К болезням, радиации, токсинам. К аномалиям. — Старик налил воду, протянул. — Но цена неизвестна. Может, проживёшь дольше. Может, умрёшь раньше. Может, превратишься во что-то нечеловеческое. Я не знаю. Экспериментов было мало, данных недостаточно.

— Почему ты это делаешь?

Проф посмотрел на него долго. Потом:

— Потому что мир меняется. Ты — только начало. Появляются вещи, которых не было раньше. Твари, аномалии, болезни. Человечество не готово. Нужны те, кто сможет противостоять. Адаптированные. Изменённые. — Пауза. — Ты теперь один из них. Используй это.

Через неделю Пьер вернулся к своим. Рана зажила полностью. Сил прибавилось. Рефлексы обострились. Он стал замечать вещи, которые раньше не замечал. Слышать тише. Двигаться быстрее.

Проф умер через месяц. Радиация добила его. Но сыворотка осталась в крови француза. Изменила его. Навсегда. И уже сильно после он узнал, что это был наставник Лебедева и главный идеолог его учения.

* * *

Пьер открыл глаза. Томас лежал на койке, бормотал, дёргался. Галлюцинации. Снайпер вспомнил себя после укола Лебедева. Он тоже галлюцинировал. Видел вещи — тени, огни, лица. Думал, что умирает. Но выжил.

Томас не выживет. Потому что его инфекция другая. Не сыворотка Лебедева, которая адаптирует. А инфекция гулей, которая разрушает человечность, заменяет её чем-то звериным, голодным.

— Томас, — позвал он тихо.

Парень открыл глаза. Жёлтые, светящиеся в полутьме.

— Я всё ещё здесь, — прошептал он. — Внутри. Но меня становится меньше. Оно… захватывает. Голод. Инстинкты. Я думаю о крови. О мясе. О том, как разорвать, пожрать. — Слёзы потекли по серым щекам. — Не хочу. Но не могу остановить.

Француз взял его за руку. Рука была холодной, влажной. Пульс частый, неровный.

— Держись. Ещё немного.

— Зачем? Конец всё равно один.

— Чтобы умереть человеком. Не тварью.

Томас сжал его руку. Сильно, болезненно. Когти впились в кожу, но не прокололи.

— Спасибо, что вытащил меня, — прошептал он. — Знаю, было бы проще оставить. Но ты не оставил. Ты… хороший человек. Несмотря ни на что.

Легионер молчал. Хороший человек. Странно слышать. Он не считал себя хорошим. Просто делал то, что нужно. Спасал, когда мог. Убивал, когда требовалось. Выживал. Воевал. Это не делает человека хорошим. Просто делает его солдатом.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Томас. — Про себя. Про жизнь. Хочу слышать человеческий голос. Пока могу.

Пьер задумался. О чём рассказать? О легионе, где он научился убивать? О Зоне, где чуть не умер? О войнах, которых было слишком много? О море, кораблях, пиратах?

— Был у меня друг, — начал он медленно. — В легионе. Звали Жак. Парижанин, балагур, любил петь. Мы служили вместе пять лет. Афганистан, Мали, Балканы. Он всегда шутил, даже под огнём. Говорил, если умрёт, то с улыбкой.

— Он умер?

— Да. В Мали. Подорвался на мине. Мгновенно. Даже не успел крикнуть. — Француз закурил, затянулся. — Я нёс его тело два километра до вертолёта. Тяжёлое было. Но не мог оставить. Не мог дать ему остаться в той пустыне.

Томас слушал, дыша тяжело.

— Похоронили его в Париже. Воинское кладбище. Флаг, салют, всё как надо. Я стоял, смотрел, как опускают гроб. Думал: вот и всё. Жизнь кончилась. Пять лет дружбы, сотни операций, тысячи разговоров. А результат — ящик в земле.

— Но ты помнишь его.

— Помню. Каждый день. Голос, смех, песни. Помню, как он орал матом на арабском, когда нас обстреляли в горах. Помню, как делился последней сигаретой. Помню.

Парень кивнул слабо.

— Может, кто-то будет помнить меня.

— Будем. Команда. Я.

— Спасибо.

Они сидели в тишине. Томас дышал всё тяжелее, хрипел. Тело дёргалось, мышцы напрягались, расслаблялись. Превращение ускорялось.

— Видел сон, — прошептал он вдруг. — Про маму. Она пекла пирог. Яблочный. Я ребёнком был, сидел на кухне, смотрел. Она улыбалась, пела. Потом позвала: иди, попробуй. Я подошёл, откусил.