Вкусно. Тепло. Дом. — Голос задрожал. — Хочу домой. Хочу к маме. Хочу быть снова ребёнком, когда всё просто.

Пьер вспомнил свою мать. Умерла, когда ему было двадцать. Рак. Быстрый, беспощадный. Он не успел попрощаться — был на операции. Вернулся, когда её уже похоронили. Отец сказал: она просила передать, что гордится тобой. Это были последние слова.

Он не плакал тогда. Не плакал никогда. Легион научил не плакать. Но иногда, ночами, вспоминал её голос, руки, запах духов. И что-то внутри сжималось, болело.

— Все хотят домой, — сказал он тихо. — Но дома нет. Есть только дорога. Война, операции, задачи. Мы выбрали этот путь. И идём до конца.

— Мой конец скоро.

— Да.

Томас повернулся к нему. Лицо было почти нечеловеческим — серое, с выступающими скулами, вытянутой челюстью, острыми зубами. Но глаза — жёлтые, звериные — ещё сохраняли что-то человеческое. Страх. Боль. Мольбу.

— Убей меня, — прошептал он. — Пожалуйста. Сейчас. Пока я прошу. Пока ещё человек.

Француз смотрел на него. Обещал убить быстро, когда превратится. Но парень просит сейчас. Пока ещё жив внутри. Пока страдает.

Милосердие.

Легионер встал, достал нож. Артефактный, от Лебедева. Клинок отражал свет тускло.

— Ты уверен?

— Да. — Томас закрыл глаза. — Быстро. Пожалуйста.

Пьер подошёл. Положил руку на плечо парня. Поднял нож.

Вспомнил Жака. Вспомнил мать. Вспомнил всех, кого потерял за двадцать лет войны. Легионеров, наёмников, товарищей. Лица, имена, голоса. Все они ушли. Все остались в памяти. Призраки, которые живут внутри него, напоминая, что он ещё жив, а они нет.

Теперь к ним добавится Томас. Молодой медик, который хотел спасать жизни, а умер, превращаясь в монстра.

Несправедливо. Неправильно.

Но выбора нет.

И тут Шрам неожиданно замер с ножом в руках вспоминая недавние события.

* * *

**База ООН. Раннее утро.**

Столовая была почти пустой. Пять утра, команда ещё спала после ночного дежурства. Только Пьер сидел у окна с подносом — яйца, рис, что-то непонятное в соусе. Ел механически, не чувствуя вкуса. Привычка многих лет. Еда — это топливо, не удовольствие.

Томас вошёл в столовую, растрёпанный, в мятой футболке. Увидел француза, кивнул, подошёл к раздаче. Взял только кружку, налил из термоса что-то тёмное. Подошёл к столу Пьера.

— Можно?

— Садись.

Парень сел напротив, поставил кружку. Пар поднимался, запах ударил сразу — кофейный, густой, настоящий. Не растворимая дрянь, которую обычно давали. Что-то другое.

Легионер посмотрел на кружку.

— Откуда?

— Привёз с собой. — Томас улыбнулся устало. — Турка, зёрна из Эфиопии, сахар-сырец. Варил на газовой горелке в комнате. Макгрегор чуть не вызвал пожарных, когда пошёл дым, но разобрались.

— Зачем такие сложности?

— Потому что без нормального кофе я не человек. — Парень отпил, закрыл глаза, выдохнул. — Господи, как же хорошо.

Пьер продолжал есть. Смотрел, как Томас наслаждается напитком. Молодой ещё. Ценит мелочи. Не успел обтесаться, очерстветь, превратиться в машину для выполнения задач.

— Хочешь? — Медик кивнул на турку, которую притащил с собой. — Ещё полкружки осталось. Жалко выливать.

— Я не…

— Давай. Серьёзно. Когда ещё попьём нормальный кофе в Бангладеше?

Француз хотел отказаться. Но что-то в голосе парня, в этой простой щедрости, заставило согласиться. Томас сбегал, принёс вторую кружку, налил.

— Пей, пока горячий.

Пьер взял кружку, понюхал. Запах был сильным, чистым, с оттенками шоколада, орехов, чего-то цветочного. Отпил.

Горячо. Горько. Слегка сладко. Плотный вкус, обволакивающий язык.

Он остановился. Замер с кружкой у губ.

Вкус. Он чувствовал вкус.

Когда последний раз он что-то чувствовал, когда ел или пил? Года три? Пять? Больше? Всё превратилось в рутину — открыть рот, жевать, глотать, получить калории. Вкус исчез где-то по дороге. Растворился среди операций, усталости, равнодушия.

А сейчас — вкус. Отчётливый, яркий, живой. Кофе. Настоящий кофе.

Он сделал ещё глоток. Медленно. Закрыл глаза. Почувствовал, как тепло разливается по груди. Как горечь сменяется сладостью на языке. Как аромат заполняет нос, голову.

Живой. Он чувствовал себя живым.

— Хорош, правда? — Томас улыбался.

Пьер открыл глаза, посмотрел на него.

— Да. Очень.

— Мама научила меня варить. Говорила: если умеешь варить хороший кофе, значит, умеешь заботиться о себе. — Парень покрутил кружку в руках. — Она вообще считала, что еда — это важно. Не просто топливо. Это… ритуал. Связь с жизнью. С моментом. Если ешь, не чувствуя вкуса — ты не живёшь, а существуешь.

Француз молчал. Слушал. Пил кофе маленькими глотками, растягивая.

— Я заметил, — продолжил Томас тихо, — что многие в двадцать восьмом потеряли это. Едят, как роботы. Не замечают, что на тарелке. Просто забрасывают в себя калории и идут дальше. — Пауза. — Не хочу быть таким. Не хочу забыть, что значит наслаждаться простыми вещами. Кофе, хлеб, яблоко. Солнце на лице. Смех. Музыка.

— Сложно, — сказал Пьер. — Когда каждый день видишь смерть.

— Знаю. Но если не держаться за это… — Медик посмотрел в окно, где рассвет окрашивал небо в розовый. — … то зачем вообще воюем? Если сами становимся мертвецами?

Легионер допил кофе. Поставил кружку. Посмотрел на дно — там остался осадок, тёмный, густой.

— Спасибо, — сказал он. — За кофе.

— Всегда пожалуйста. — Томас встал. — Если выживем после этой операции с гулями, сварю ещё. Научу тебя, если хочешь.

— Хочу.

Парень улыбнулся, ушёл. Пьер остался сидеть, глядя на пустую кружку. Вкус кофе ещё был на языке. Горький, сладкий, живой.

Когда последний раз кто-то предложил научить его чему-то просто так? Без цели, без сделки? Когда последний раз кто-то заботился, чтобы он чувствовал вкус?

Не помнил.

Томас был хорошим парнем. Молодым, наивным, но хорошим. Верил, что можно остаться человеком в этой войне. Верил в мелочи — кофе, рассветы, простые удовольствия.

Пьер тогда подумал: может, он прав. Может, нужно держаться за это. Пока можешь.

* * *

Воспоминание растворилось.

Француз стоял над Томасом, нож в руке. Парень лежал с закрытыми глазами, ждал смерти. Больше не говорил о кофе, о маме, о рассветах. Превращался в тварь, терял человечность с каждой минутой.

Но совсем недавно он был человеком. Добрым, заботливым. Сварил кофе. Поделился. Напомнил, что такое вкус.

Пьер сжал рукоять ножа. В горле встал комок. Не от страха, не от сомнений. От чего-то другого. От понимания, что сейчас убьёт человека, который вернул ему кусочек жизни. Маленький, незначительный — одну