взглядов и необходимости притворяться.

— Пять минут, — сказала я хрипло. — Потом ты уезжаешь. Он кивнул.

— Хорошо.

Мы прошли на кухню. Я встала у стола, он — у окна. Между нами было метров пять, но напряжение натянулось так, будто я стояла вплотную. Я чувствовала каждый его вдох. Каждое движение плеч.

Дамир оглядел дом.

— Здесь тихо.

— Я поэтому и приехала.

— От меня?

— От всех.

Он медленно кивнул. Я не предложила ему чай. Не предложила сесть. Не сделала ни одного жеста гостеприимства, и он, кажется, это понял. Не обиделся. Просто оперся ладонями о подоконник и сказал:

— Спрашивай.

Я заморгала.

— Что?

— Ты же хочешь знать, почему я сказал, что не уходил от тебя по своей воле.

Все внутри меня сжалось. Вот оно. Та самая правда, о которой он твердил последние дни. Та, которой я боялась сильнее, чем его прикосновений. Потому что прикосновения могут сломать сейчас. А правда — переписать заново все, что болело годами.

— Говори, — сказала я.

Он провел ладонью по затылку. Впервые за все время, что я его видела после возвращения, Дамир выглядел не хищным и не уверенным. Живым. Настороженным. Почти уязвимым.

— В тот период, когда я пропал, у отца начались проблемы.

Я молчала. Слушала только потому, что уже не могла не слушать.

— Ты знала, что мы с ним всегда были… сложно связаны. Но тогда все дошло до точки. У него висели очень большие долги. И не только финансовые. Были люди, с которыми нельзя играть в недоговоренности. Я влез. Решал. Разгребал.

— И поэтому не мог позвонить? — спросила я тихо.

Он сжал челюсти.

— Мог. Но это была не единственная причина.

— Конечно.

— Мира…

— Нет, договаривай. Я хочу услышать полную версию. Раз уж ты решил вскрывать могилы.

Он опустил взгляд.

— Он знал о тебе.

У меня внутри похолодело.

— Кто? Твой отец?

— Да.

— И?

— И ему очень не нравилось, что я… завязан на тебя.

Я невесело усмехнулась.

— Как удобно. Семейная классика. Плохая девочка не подошла.

— Не в этом деле.

— А в чем?

Он поднял глаза.

— В том, что через тебя можно было давить на меня.

Тишина. Плохая, густая. Я не шевелилась. Не моргала. Потому что в этот момент память внезапно, как вспышкой, выбросила мне несколько старых, давно непонятых эпизодов: его резкие отмены встреч, внезапные просьбы не ездить одной, странную злость, когда я однажды выложила фото из кафе с геометкой, тот вечер, когда он почти насильно вытащил меня из клуба, а потом сорвался и орал, что я "вообще не понимаю, где нахожусь". Я тогда решила, что он просто ревнивый псих.

— Ты врешь, — сказала я. Но слишком слабо даже для самой себя.

— Нет.

— У тебя всегда был талант придумывать красивое объяснение после того, как уже сделал больно.

Он шагнул ближе.

— Мира, я исчез не потому, что хотел. Я тебя закрывал. От себя тоже.

— Замечательно вышло. Просто блестяще.

Мой голос сорвался. Ненависть и боль рванулись одновременно.

— Ты хоть понимаешь, что со мной было? Ты понимаешь, как я жила после этого? Как я ждала? Как унижалась перед молчанием? Я думала, ты выбрал другую жизнь. Другую женщину. Другой мир, в котором меня нет. А ты сейчас приходишь и говоришь: "Я тебя защищал"?

— Да, черт возьми! — Он тоже повысил голос. Впервые. — Потому что если бы я тогда тебя не убрал от себя, ты бы могла попасть под такой удар, после которого не встала бы.

У меня подогнулись ноги. Я схватилась за спинку стула. Потому что какая-то часть меня — самая трусливая, самая предательская — уже верила ему.

---

Глава 26

Глава 26

Глава 26

— Почему ты не сказал правду потом? — спросила я. Голос был уже не злой. Хуже. Пустой.

Дамир смотрел на меня долго.

— Потому что когда все закончилось, ты уже ненавидела меня.

Я рассмеялась. Сухо. Безрадостно.

— И тебя это остановило?

— Да.

— Не верю.

— Мира, я приехал к тебе через три месяца.

Я замерла.

— Что?

— К тебе. Домой.

— Нет.

— Да.

Я покачала головой.

— Нет. Не было такого.

— Было. Твоя мать сказала, что ты уехала к брату в Питер. И если у меня есть хоть капля совести, я должен больше не появляться.

Я похолодела. Нет. Мама. Господи… Я вспомнила тот день. Смутно. Возвращение от Ильи. Мать нервная, злая, с поджатыми губами. Ее фразу: "Если он придет — я сама его выставлю. Не хватало еще, чтобы ты добивала себя окончательно." Я тогда решила, что она говорит в общем. Не о реальном приходе. Просто в порыве.

— Она не сказала мне, — прошептала я.

— Я понял.

Он провел ладонью по лицу.

— Потом мне сказали, что ты съехалась с другим.

— С кем?

— Неважно. Оказалось, вранье. Но я уже… Он не договорил. Мне и не нужно было. Я видела. По тому, как у него дернулась скула. Как он отвел глаза. Как в этом сильном, жестком мужчине вдруг проступил тот, прежний, который тоже, оказывается, мог однажды не выдержать и поверить в потерю.

— Ты решил, что я быстро тебя забыла, — тихо сказала я.

Он усмехнулся без радости.

— Я решил, что ты правильно сделала.

У меня защипало глаза. Нет. Нет, только не это. Мне нельзя сейчас начинать его жалеть. Нельзя. Потому что за жалостью всегда идет следующий шаг. А за ним — бездна.

— Почему вернулся? — спросила я. Это был главный вопрос. Не прошлое. Не мать. Не его отец. А сейчас. Почему именно сейчас, когда я почти научилась дышать по-другому?

Дамир подошел еще ближе. Теперь между нами был только стол.

— Потому что увидел тебя случайно месяц назад.

Сердце замерло.

— Где?

— На выставке у "Модуль Студии". Ты стояла у стенда с тканями и смеялась.

Я судорожно втянула воздух. Та выставка. Да, была. Я тогда действительно смеялась — Соня рассказывала что-то дурацкое про заказчика и его жену.

— Я сразу понял, что все. Никуда это не делось, — сказал Дамир негромко. — И я не смогу спокойно смотреть, как ты выходишь за другого.

Мне