— Двадцать, — Жан вернул мне шар. — И это потому, что мне нравится ваша наглость, леди Уинстон. И потому что этот шарик действительно красив.

— Двадцать, — согласилась я, мысленно выдыхая. — И условие: если за вечер никто не купит ни одного шара, я заберу все и оплачу вам аренду места в витрине.

— Идет, — Жан протянул мне руку. Его ладонь была мягкой и теплой, пахнущей мукой. — Но если вы разобьете мне стекло в витрине или испачкаете прилавок сажей…

— Я приду чистой, — пообещала я. — Завтра. К пяти вечера. Чтобы успеть до того, как зажгут фонари.

— Пьер! — скомандовал Жан. — Заверни леди Уинстон дюжину эклеров. За счет заведения. Она выглядит так, будто не ела неделю.

Я хотела отказаться из гордости, но желудок предательски заурчал на весь зал.

— Спасибо, — сказала я искренне. — Моя дочь будет рада.

Я вышла из кондитерской с коробкой пирожных и чувством победы, которое грело лучше любого камина. Кучер, увидев меня с коробкой, перестал ворчать.

— Ну что, барыня, домой?

— Домой, — кивнула я, откидываясь на жесткую спинку сиденья. — Спать. А завтра… завтра мы перевернем этот город.

* * *

Следующий день прошел в таком темпе, что я даже не успевала испугаться.

Я спала четыре часа. В шесть утра я уже была на фабрике. Тобиас сдержал слово — большая печь гудела, рабочие были на местах. Трезвые и злые до работы. Слух о том, что «безумная леди» ночью поехала к самому Жану и что-то там договорилась, уже облетел цех.

— Значит, берет? — спросил Тобиас, когда я влетела в цех, на ходу завязывая рабочий фартук.

— Берет на реализацию, — уточнила я. — Нам нужно пятьдесят идеальных шаров к четырем часам дня. Никакого брака. Только серебро. Цветные не успеем, лак сохнет долго. Будем делать ставку на «снежную королеву».

— Пятьдесят так пятьдесят, — крякнул мастер. — Эй, парни! Шевелись! Леди хочет серебра!

Это был адский марафон.

Мы работали как конвейер, который еще не изобрели. Тобиас и еще два стеклодува выдували шары. Подмастерья носили их в золу. Я и три женщины — жены рабочих, которые пришли помогать за пару монет — занимались серебрением и упаковкой.

Мои руки снова почернели от реактивов, но я работала в перчатках. Женщины смотрели на меня с опаской, но когда первый шар в их руках превратился в зеркало, они ахнули и начали работать с удвоенным усердием.

— Осторожнее! — кричала я, когда кто-то слишком резко ставил ящик. — Это не картошка! Это деньги!

К трем часам дня у нас было пятьдесят четыре идеальных шара. Каждый был обернут в тонкую бумагу (я пустила на это старые гроссбухи из кабинета управляющего) и уложен в коробки с сеном.

Я чувствовала себя выжатым лимоном. Но расслабляться было рано.

— Тобиас, вы за главного, — сказала я, снимая фартук. — Продолжайте дуть. Если сегодня вечером все выгорит, завтра нам понадобится сотня.

— Удачи, миледи, — старик посмотрел на меня серьезно. — Пусть они там, в центре, подавятся от зависти!

Глава 15

Я помчалась домой. Мне нужно было смыть с себя запах серы и гари. Я не могла появиться у Жана в таком виде второй раз.

Марта приготовила ванну — роскошь по нынешним временам. Я отмокала ровно пятнадцать минут, соскребая с кожи сажу. Потом — укладка. Скромное, но достойное платье — то самое, что я надевала вчера, только вычищенное и отглаженное. Шляпка с вуалью, чтобы скрыть тени под глазами.

— Ты красивая, мама, — сказала Лотти, наблюдая, как я надеваю перчатки. Она доедала последний эклер Жана. — Ты как фея.

— Спасибо, малышка, — улыбнулась я, целуя ее в нос, испачканный кремом. — Веди себя хорошо, ладно?

Я взяла коробки, наняла экипаж поприличнее вчерашнего и поехала на площадь.

В кондитерской меня уже ждали. Витрину освободили от тортов. В центре стояла небольшая, но пушистая ель в кадке. Жан нервничал. Он ходил вокруг елки, поправляя ветки.

— Вы опоздали на пять минут, — заявил он вместо приветствия. — Скоро начнут гулять люди после службы в соборе.

— Я здесь, — выдохнула я, ставя коробки на пол. — Пьер, помогите мне.

Мы начали украшать.

Жан запретил кому-либо входить в зону витрины, кроме меня. Я доставала шары, привязывала к ним серебряные ленты и вешала на ветки.

Один. Второй. Десятый.

Сначала это выглядело просто странно. Елка с зеркальными пузырями. Но по мере того, как дерево заполнялось, начинала твориться магия. Шары отражали друг друга, отражали стены, потолок, улицу за окном. Создавался эффект бесконечного множества огней, хотя лампы еще не зажгли.

Я не вешала ничего, кроме шаров. Никакой мишуры, никаких пряников. Только строгое, холодное серебро на темно-зеленой хвое. Минимализм, который в этом веке был в диковинку.

Вниз, под елку, я положила вату, имитируя снег, и разбросала несколько шаров там, словно они упали с веток, но не разбились.

— Ну как? — спросила я, вешая последний шар на макушку.

Жан молчал. Он вышел на улицу, чтобы посмотреть со стороны. Я вышла за ним.

Было уже темно. В этот момент фонарщик на площади зажигал газовые фонари.

Вспыхнул свет.

И витрина взорвалась сиянием!

Сотни маленьких зеркал поймали желтый свет фонарей и отразили его, усилив многократно. Елка словно горела изнутри холодным, таинственным огнем. Это не было похоже ни на что, что видели жители этого города. Словно открылся портал в саму сказку.

— Mon Dieu… — прошептал Жан. — Это… это гениально!

Мимо проходила пара — дама в меховой муфте и господин в цилиндре. Дама бросила случайный взгляд на витрину и замерла, дернув спутника за руку.

— Генри, смотри! Что это?

— Похоже на серебро… — протянул господин, поправляя монокль. — Никогда такого не видел.

Они подошли ближе. За ними остановилась няня с детьми. Потом стайка студентов. Потом пожилая леди с собачкой.

Через десять минут у витрины стояла толпа. Люди толкались, пытаясь рассмотреть поближе.

— Это стекло?

— Нет, это металл!

— Как оно светится!

— Смотри, там мое отражение!

Жан стоял в дверях, сияя ярче моих шаров. Его расчет оправдался. Люди начали заходить внутрь.

— Простите, а что это на елке? — спросил первый посетитель, солидный господин.

—