class="p1">Я шагнула ближе, чувствуя, как за спиной собираются рабочие. Им тоже было интересно, ради чего я устроила этот спектакль.

— Шар, — сказала я. — Идеальный, полый шар. Тонкий, как яичная скорлупа, но прочный!

Тобиас удивленно поднял бровь, но спорить не стал. Он поднес трубку к губам и плавно, осторожно выдохнул. Огненная капля начала расти, раздуваясь, как мыльный пузырь.

— Зачем вам пустой шар? — не выдержал молодой подмастерье, стоявший с ведром воды. — Куда его приспособить? Вина в него не нальешь — стоять не будет.

— Не для вина, — ответила я, не отрывая взгляда от процесса. — Для красоты.

Тобиас тем временем продолжал вращать трубку, не давая шару деформироваться под собственным весом. Стекло остывало, меняя цвет с ослепительно-желтого на оранжевый, потом на вишневый.

— Хватит? — спросил он, когда шар достиг размера крупного апельсина.

— Да. Теперь отрезаем, — скомандовала я. — Только оставьте длинную шейку, чтобы можно было привязать нитку.

Мастер ловким движением коснулся влажным инструментом шейки шара, и стекло послушно отделилось от трубки, упав в подготовленный ящик с золой для медленного остывания.

— Ну, шар. И что? — Тобиас вытер пот со лба рукавом. — Обычная заготовка. Мы из таких потом графины вытягиваем.

— Нет, — я покачала головой. — Это не заготовка. Это конечное изделие.

Я подошла к верстаку, где лежали мои зарисовки — кривые наброски елки, украшенной шарами, которые я сделала угольком на обрывке оберточной бумаги.

— Слушайте все, — я повернулась к рабочим. — Скоро Новый год. Как вы украшаете свои дома?

— Как обычно, — пожал плечами один из мужиков. — Еловые лапы над дверью, ленты красные. Яблок навешаем, если год урожайный был. Орехи в фольге.

— Вот! — я подняла палец вверх. — Яблоки. Они гниют. Их едят мыши. Они тяжелые и ветки гнутся. А теперь представьте яблоко, которое никогда не испортится. Которое сверкает ярче любой звезды. Которое весит как перышко.

Я взяла остывший, но еще теплый шар из золы. Он был мутноватым, зеленоватого оттенка — обычное бутылочное стекло.

— Это? — скептически хмыкнул Тобиас. — Ну, блестит немного. Но на звезду не тянет, миледи. Просто стеклянный пузырь.

— Это только начало, — загадочно улыбнулась я. — Тобиас, мне нужно стекло почище. Без зелени. У нас есть обесцвечиватели? Марганец? Селитра?

— Найдем немного в лаборатории, — кивнул он. — Но это дорогое удовольствие.

— Оно того стоит. А теперь самое главное. Серебро.

Я подошла к столу, где уже расставила колбы и банки, найденные в шкафу бывшего управляющего. Кроули, к счастью, не успел растащить химикаты.

— Мы покроем этот шар серебром. Изнутри.

— Изнутри? — Тобиас почесал бороду. — Это как? Кисточкой туда не залезешь.

— Химией, Тобиас. Химией.

Я начала смешивать реагенты. В прошлой жизни я не была химиком, но в школьном кружке учительница показывала нам реакцию «серебряного зеркала», и это чудо я запомнила на всю жизнь. Нитрат серебра, аммиак, каустическая сода. И глюкоза как восстановитель.

— Что это за бурда? — поморщился подмастерье, когда я смешала аммиак с серебром, и по цеху поплыл резкий запах нашатыря.

— Это жидкое серебро, Питер, — ответила я, надевая защитные очки, которые нашла в той же лаборатории. — Отойдите немного.

Я взяла второй шар, который Тобиас выдул из более чистого стекла. Набрала шприцем приготовленный раствор и аккуратно впрыснула его внутрь шара через шейку.

— А теперь — магия, — прошептала я.

Я начала медленно вращать шар над горелкой, нагревая его. Жидкость внутри зашипела.

Рабочие обступили меня плотным кольцом, затаив дыхание. Даже Тобиас подался вперед, забыв про свою трубку.

— Смотрите, — шепнул кто-то.

Стенки прозрачного шара начали темнеть. Сначала они стали серыми, потом зеркальными. Серебро оседало тончайшим слоем на внутренней поверхности стекла, превращая обычный пузырь в идеально гладкое, сверкающее зеркало.

— Святые угодники… — выдохнул Тобиас.

Через минуту у меня в руках был не кусок стекла, а сфера, отражающая весь цех: удивленные лица рабочих, огонь печи, закопченные стены. Шар сиял так, что больно было смотреть.

— Получилось! — я едва не выронила его от радости. — Видите?

Я подняла шар повыше, чтобы свет от печи упал на него. Он вспыхнул, рассыпая вокруг солнечные зайчики.

— Это же… чистое серебро? — спросил Питер, протягивая руку, но боясь коснуться.

— Тончайший слой, — объяснила я. — Грамм серебра на сотню таких шаров. Дешево, но выглядит на миллион.

— Красиво, — признал Тобиас. — Черт возьми, миледи, это действительно красиво.

— И это еще не все, — я почувствовала кураж. — Мы можем красить их снаружи. Красным лаком, синим, золотым. Мы можем посыпать их блестками. Мы можем рисовать на них снежинки!

— Но это стекло, — возразил кто-то. — Оно хрупкое.

— Именно! — кивнула я. — Это не яблоко, которое можно швырнуть в угол. Это сокровище. Его нужно беречь. Хранить в коробке с ватой. Передавать детям. Это символ нового времени и красоты праздника.

— Ну, с вами не соскучишься, — усмехнулся Тобиас. — Ладно, парни! Хватит рты разевать! Тащите селитру! Будем варить чистое стекло! Леди хочет шаров!

Глава 12

Работа закипела с новой силой. Но теперь в ней не было той мрачной обреченности, что утром. Появился азарт.

Но, как говорится, гладко было на бумаге.

Первая партия шаров из чистого стекла лопнула вся до единого.

Дзынь! — и сверкающая сфера разлеталась на миллион осколков прямо в руках у мастера, осыпая пол серебристой пылью.

— Черт! — ругался Тобиас, отбрасывая трубку. — Слишком тонко! Стенки не держат напряжения при остывании!

— Сделайте толще! — советовала я, сама едва не плача от досады.

— Тогда они тяжелые, как булыжники! Ветка сломается!

Мы бились час, два. Осколки хрустели под ногами. Мои руки были в саже, на пальце вздулся волдырь от случайного прикосновения к горячему инструменту, но я не замечала боли.

— Температурный режим, — бормотала я, листая старую книгу по стеклодувному делу. — Мы слишком быстро остужаем их. Нужно отжигать.

— Печь отжига холодная, — буркнул Тобиас. — Угля не хватит, чтобы и варочную, и отжиговую топить.

— Значит, будем остужать в золе, но медленно. Закапывать глубже.

Мы пробовали снова и снова. Я сама встала к горелке, помогая отрезать шейки. Тобиас дул, Питер носил,