же скрипучим, как и петли старой двери. — Мы закрыты! Приходите завтра к восьми утра за круассанами.

— Мне не нужны круассаны, — быстро сказала я, просовывая носок ботинка в щель, чтобы он не захлопнул дверь. — Мне нужен господин Жан.

Мужчина — это был не сам хозяин, а, видимо, старший помощник — окинул меня взглядом. И взгляд этот был полон ужаса.

Только сейчас, в свете уличного фонаря, отразившегося в стекле двери, я поняла, как выгляжу. Растрепанные волосы, выбившиеся из косы. Сажа на щеке, которую я, видимо, размазала, когда вытирала испарину. Плащ, пропахший дымом. Я выглядела не как леди, а как трубочист, укравший одежду аристократки.

— Господин Жан не подает милостыню по ночам, — холодно отрезал помощник, пытаясь закрыть дверь. — Убирайте ногу, или я позову констебля.

— Я не за милостыней! — я уперлась плечом в дверь. — Я леди Эмилия Уинстон! И у меня деловое предложение, которое сделает вашу кондитерскую самой богатой в городе!

— Леди Уинстон? — переспросил он с сомнением, но напор его немного ослаб. Видимо, имя все еще что-то значило в этом городе, пусть и с оттенком скандала. — Та самая, у которой муж…

— Да, та самая! — перебила я. — Позовите хозяина. Скажите ему, что я принесла то, что заставит весь город говорить о нем.

В глубине зала открылась еще одна дверь, и оттуда вышел сам господин Жан. Я узнала его по описаниям Марты — кругленький, румяный, с пышными усами, похожими на круассаны. На нем был безупречно белый китель.

— Пьер, что за шум? — спросил он раскатистым баритоном.

— Тут какая-то… леди, мсье, — Пьер брезгливо поморщился. — Говорит, у нее дело. Выглядит как бродяжка.

Жан подошел ближе, щурясь. Он посмотрел на меня через щель.

— Леди Эмилия? — в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Боже мой, что с вами случилось? Вы горели?

— Я работала, господин Жан, — ответила я с достоинством, выпрямляя спину. — Откройте, прошу вас. Здесь холодно, а то, что я принесла, не любит резких перепадов температур.

Любопытство кондитера победило осторожность. Он кивнул Пьеру.

— Впусти ее. Но следи, чтобы она ничего не испачкала.

Цепочка звякнула, и я шагнула в тепло. Аромат шоколада и ванили накрыл меня с головой, заставляя желудок сжаться в голодном спазме. Зал был великолепен: витрины красного дерева, хрустальные люстры, зеркала в золоченых рамах. Мои грязные ботинки оставляли мокрые следы на натертом паркете.

— У вас ровно три минуты, мадам, — сказал Жан, скрестив руки на груди. — Я уважаю старинные фамилии, но ваш вид… он пугает. Вы хотите предложить мне рецепт фамильного пирога? Сразу скажу — мне это не интересно. Мои рецепты лучшие в империи.

— Нет, — я покачала головой. — Ваши пирожные восхитительны, я знаю. Но скажите честно, господин Жан: как идут дела? Конкурент на соседней улице открыл новую витрину, верно? И люди все чаще сворачивают к нему?

Жан нахмурился. Я попала в точку. Марта — кладезь городских сплетен.

— Это временно, — буркнул он. — У него дешевый маргарин вместо масла. Люди поймут.

— Люди любят глазами, — парировала я. — Особенно под Новый год. Они идут туда, где ярко, где праздник. У вас прекрасная витрина, но она… обычная. Торты, пирожные. Всё как у всех.

— Обычная⁈ — возмутился Жан, и его усы гневно встопорщились. — Это лучший дизайн!

— Я предлагаю вам сделать её волшебной, — я сунула руку в карман и нащупала шар. — Я предлагаю вам то, что заставит людей останавливаться, прижиматься носами к стеклу и заходить внутрь, просто чтобы спросить: «Что это такое?». А уж когда они зайдут, аромат вашей выпечки сделает остальное.

— И что же это? — скептически спросил Пьер.

Я медленно достала сверток. Развернула серую, грязную тряпицу.

И подняла шар.

Глава 14

В зале горела всего одна люстра, но этого хватило. Серебряная сфера поймала свет, преломила его и вспыхнула холодным, чистым огнем. Она отразила в себе весь магазин: вытянутые лица кондитера и его помощника, блеск витрин, золото рам. Это было похоже на каплю ртути, застывшую в воздухе. Идеальная форма. Идеальный блеск!

Господин Жан ахнул. Его профессиональный взгляд эстета мгновенно оценил красоту предмета.

— Что это? — прошептал он, делая шаг вперед. — Металл? Серебро?

— Стекло, — ответила я, слегка поворачивая шар, чтобы он заиграл новыми бликами. — Тончайшее стекло, покрытое серебром изнутри. Елочная игрушка.

— Игрушка? — он протянул руку, но не решился коснуться. — Для елки? Но она же… это же драгоценность.

— Это новая мода, господин Жан. Которая начнется в этом городе с вашей витрины. Представьте: ваша главная елка в витрине, среди тортов и пряничных домиков, украшенная не вялыми яблоками и бумажными лентами, а сотней таких шаров. Они будут сиять, отражая свет уличных фонарей. Вечером ваша кондитерская будет светиться как маяк. Никто не сможет пройти мимо! Представляете размер выручки?

Жан смотрел на шар как завороженный. Я видела, как в его голове крутятся шестеренки.

— А конкурент? — спросил он, не отрывая взгляда от шара.

— У конкурента будут только бумажные снежинки, — усмехнулась я. — Вы уничтожите его одним ударом.

Жан наконец решился. Он аккуратно, двумя пальцами, взял шар у меня из рук. Почувствовал его невесомость.

— Невероятно, — пробормотал он. — Как мыльный пузырь. Но зеркальный.

Он поднял взгляд на меня.

— Сколько это стоит?

— Для вас — нисколько, — сказала я, и Пьер удивленно хрюкнул. — Я не продаю вам эти шары. Пока. Я предлагаю сделку.

— Я слушаю, — Жан стал серьезным.

— Завтра вечером я привожу сюда партию таких шаров. Пятьдесят штук. И сама украшаю вашу витрину. Мы ставим елку, делаем композицию. Вы не платите мне за оформление.

— А в чем подвох? — прищурился кондитер.

— Подвох в том, что вы будете продавать эти шары, — твердо сказала я. — Люди будут спрашивать. Они захотят купить кусочек этой магии себе домой. Вы будете продавать их по моей цене. И брать себе… скажем, десять процентов комиссии.

— Тридцать, — тут же отреагировал Жан. Хватка у него была бульдожья.

— Пятнадцать, — я не собиралась сдаваться. — Вся прибыль от выпечки, которую купят зеваки, и так ваша. А шары —