реагирует быстрее разума. Сама не понимаю, как так получается, но в долю секунды я выпрыгиваю юркой кошкой из кресла, перелетаю через спинку, кувыркаюсь и каким-то образом приземляюсь на корточки. Дышу как спринтер и моргаю ошалело.

— Это что сейчас было? — спустя мгновение из-за спинки кресла появляется лицо Хрусталева. Впервые вижу на нем такое обалдевшее выражение. — Пчелкина, колись, сколько еще скрытых талантов прячется за этим скромным на первый взгляд фасадом?

А я сама в таком шоке пребываю, что слов до сих пор нет. Я и себе-то свой поступок объяснить не могу, что уж говорить о Демиде. Наверное, он тоже понимает, что мне не до объяснений. Потому как тянет:

— Тебя до детей хоть допускать можно? Кивни, если да.

Заторможенно качаю головой, обозначая согласие.

— Ладно, идем, — он протягивает руку, дергает меня на себя и поднимает с легкостью, словно тряпичную куклу. — Отложим штраф, ты не в том состоянии. Возьму его попозже с процентами. Да и близнецов не стоит надолго оставлять одних.

У меня нет сил ни спорить, ни возмущаться. Послушно следую за Хрусталевым на кухню, а войдя внутрь, не узнаю помещение. Прежде чистое, сейчас оно измазано кляксами творожного теста. Посередине стоит ведро с водой, рядом валяется швабра без тряпки. Стас и Егор, мокрые и грязные, обнаруживаются наверху шаткой конструкции из двух стульев. Причем, один из братьев поддерживает второго, пока тот лезет в верхний шкафчик. Что им там могло понадобиться, совершенно непонятно.

Моя реакция снова удивляет. Взвизгнув, пулей устремляюсь к близнецам. Хватаю того, что сверху, и крепко прижимаю к себе. Рядом замечаю Хрусталева, держащего второго брата. Не сговариваясь, мы сняли детей одновременно.

— Что тут происходит? — рявкает Демид Анатольевич в его характерной манере.

Чувствую, как кроха у меня в руках вздрагивает от страха, а потом кухня содрогается от дружного испуганного детского плача. Маленькая ручка по инерции щупает меня и ныряет в декольте, вторая обнимает за шею. Мокрый теплый носик утыкается в шею. Малыш так жалобно содрогается у меня в руках, что сердце сжимается от жалости. А еще я почему-то думаю о втором брате. Каково сейчас бедняге в руках у строгого отца?

Кидаю в Хрусталева полный осуждения взгляд. Но мой босс оказывается непробиваемым.

— Я жду объяснений, — требует он строго.

Близнецы еще какое-то время всхлипывают, явно стараясь успокоиться. Не удерживаюсь, ласково провожу ладонью по маленькой спинке. Будь моя воля, унесла бы мальчишек в другую комнату, заобнимала и успокоила. Однако, у них есть отец, и он решает, как воспитывать сыновей.

— Мы не ушпели ублать улики, — бубнит мне в шею Стасик.

— Я вижу, что не успели, — Демид все еще строг, поэтому я чувствую, как маленькие ручки сильнее вцепляются в мою шею. — Вопрос, что вы делали наверху, и почему кухня в таком состоянии?

— Мы хотели тляпки доштать, — в голоске Егора неприкрытая воинственность.

Очевидно, этот брат уже взял себя в руки. Ах, да, логично. Он же в этой жизни уже ничего не боится — сам упоминал, когда про швы на руке рассказывал. Похоже, Егорка гораздо хулиганистее и активнее, чем Стас.

— Да, штобы замешти следы, — уныло добавляет последний.

— Помимо того, что вот так лезть на стулья опасно, и можно голову себе проломить, — серьезно отчитывает их Демид, — Если не швыряться едой, то и следы заметать не придется.

Присматриваюсь к кухне. И действительно! Дедуктивным способностям Хрусталева остается только позавидовать. Все выглядит так, словно ребятам в какой-то момент надоело замешивать тесто, и они принялись им бросаться. Об этом говорят влажные белесые шлепки то тут, то там и почти пустые миски. А потом, испугавшись содеянного, маленькое ОПГ решило ликвидировать последствия. Потому и ведро со шваброй тут присутствуют. Не хватило детям только тряпок, которые они и принялись героически добывать.

Какое счастье, что мы с Демидом Анатольевичем вовремя вернулись! Страшно представить, чем могло все это закончиться.

— Он пелвый начал! — хором восклицают братья. И каждый в другого пальцем тычет.

Не удивлюсь, если и бой продуктами они затеяли так же синхронно и не сговариваясь. Потрясающие, конечно, создания близнецы — они поразительно точно настроены друг на друга. Как будто с их рождением появилась особая радиоволна в пространстве, доступная только этим двоим.

— А мне глубоко фиолетово, кто начал, — отрезает Хрусталев. — За соучастие тоже наказывают. И вам это хорошо известно. Поэтому будьте мужчинами и примите наказание. Никакого телевизора сегодня и завтра.

— Ну па-а-ап… — двойное хныканье. — Там же премьела, Шлед! А мы плопуштим…

— Зато в следующий раз думать будете, прежде чем всякую дичь творить. Вам только на пользу, — Демид непоколебим.

— Наштя-я-я-я, — на меня уставляются две пары чистейших голубых глазок, пробивая все мои щиты и стирая подчистую строгость. — Ну скажи ему-у-у-у… — умоляют, и я оказываюсь меж двух огней.

С одной стороны милые несчастные детки, с другой — их пылающий праведным негодованием отец. Весь его вид транслирует: «только попробуй им поддаться, Пчелкина».

Глава 18

Ну не-е-ет. Нет-нет-нет! Не заставляйте меня делать выбор! Конечно, между милыми детками и их отцом я всегда выберу первых. Тем более, когда дело касается Хрусталевых! Душой, сердцем, всем своим существом. Но разум, этот зудящий вбитым образованием и постулатами Сухомлинского разум, твердит, что я должна встать на сторону Демида. Ибо не дело это — рушить в глазах детей авторитет отца и создавать прецендент, когда наказания можно избежать.

Дети схватывают все на лету и даже единичный случай превращают в опыт, повторяя его затем при каждой удобной возможности. И как бы глубоко ни пробирали меня два полных надежды и мольбы детских взгляда, именно сейчас им поддаваться нельзя. Хотя очень хочется, очень!

Близнецы такие славные и такие несчастные, все мои инстинкты вопят об одном: поддайся, пожалей, покажи им любовь — наверняка ведь в отсутствие матери им остро не хватает женской ласки. Но нельзя! Иначе грош мне цена как педагогу и няне. Испортить детей слепой любовью и вседозволенностью легко и в каком-то смысле — приятно, а вот исправить — на порядок сложнее.

Прикусываю щеку изнутри. Сгребаю всю свою силу воли, чтобы отказать этим милым крохам:

— Стас, Егор, — хочу произнести со всей строгостью, но получается просто ровно. И это уже маленькая победа! Потому что никаких жалобных или неуверенных ноток у меня не проскальзывает. — Ваш папа прав, — кто бы только знал, как тяжело мне даются последние слова! Каждое — словно валун, которое я толкаю в горку собственного горла. — Вы слишком разошлись и нахулиганили. Поэтому наказание