грозит каторга. Так что забудьте пока о магии, если не хотите оказаться под арестом. Что до учебы — зададите этот вопрос графу Ушакому после выполнения миссии, если, конечно, доживете. А пока ваша роль — неприметная сирота, прибывшая под опеку дальнего родственника.

«Если доживете!» — как жестоко прозвучали эти слова, но я промолчала.

Нельзя получить все сразу. Раз уж согласилась сотрудничать, жаловаться было бессмысленно.

— Хочу сказать пару слов об опекуне, — проговорил Ермаков, перелистнув страницу в папке. — Господин Туров — владелец лавки антиквариата на окраине Торгового квартала. Официально ваша тетка считалась женой его покойного брата. Письма, написанного ее рукой, достаточно, чтобы власть и сам Туров признали его правомерность.

— Кто он такой? Стоит ли мне быть с ним осторожной? — спросила я.

— Туров — мелкий делец, занимается скупкой и перепродажей старых вещей, артефактов и утвари. Человек жадный, ворчливый, но достаточно наивный, чтобы поверить в вашу легенду. Он не подозревает о вашей миссии и, скорее всего, будет считать вас обузой. Вам придется заслужить его расположение и притвориться скромной племянницей. На первых порах ваша задача — вжиться в новую жизнь. — Мужчина наклонился и выудил из-под стола старый потертый чемодан. — Вот здесь — ваше приданое, — добавил он с легкой насмешкой.

Дознаватель подтолкнул чемодан ко мне. Я подтащила его и открыла, желая посмотреть, что внутри: холщовые рубахи, юбки из некрашеной ткани, несколько пар чулок и белья — без вычурности и кружев. Также мыло, расческа и прочие принадлежности. На дне лежал мешочек из грубой кожи. Внутри позвякивало несколько монет. Я открыла его и высыпала на ладонь тусклые серебряные кругляши.

— Этого хватит на первое время, — сухо констатировал Ермаков. — Позднее господин Туров поможет вам открыть счет в банке, но это случится лишь после того, как угроза заговора будет устранена. До тех пор ваше вознаграждение — новая жизнь и возможность выполнить свою часть работы. Еще раз подчеркиваю: Туров ничего не знает о вашей истинной роли. Вы — приманка. Сейчас ваша задача — вести скромную жизнь и держать язык за зубами.

Раннее утро встретило меня промозглым холодом и порывами ветра, задувающего в щели старого экипажа. Я невольно поежилась, кутаясь в теплый плащ и не испытывая ни малейшей радости от зубодробительной тряски в разваливающемся тарантасе.

Ермаков будто нарочно выбрал самую древнюю колымагу, чтобы я заранее ощутила все прелести новой жизни. Но даже так ему не удалось выбить из меня головокружительное ощущение свободы.

Я месяц дальше больничной палаты не выходила. А тут — передо мной открывался целый мир, который предстояло узнать и найти в нем свое место.

Экипаж остановился на окраине Торгового квартала. Старший дознаватель открыл дверцу и жестом указал на обветшалый двухэтажный дом.

— Дальше пойдете одна. Запомните, с этого моменты вы — Саша Савельева, сирота из Саратовской губернии и двоюродная племянница господина Турова. Ни имени Витте, ни прежней ее жизни для вас не существует. Любое упоминание о прошлом, малейшая оплошность, и вы поставите операцию под удар.

Я кивнула, что поняла, и самостоятельно выбралась из экипажа.

— Как мне связаться с вами в случае необходимости? — поинтересовалась напоследок.

— Видите кофейню напротив лавки? — Ермаков глазами указал на соседнее строение. — Они рано открываются. Если возникнет что-то срочное, закажите себе чай с мелиссой и сядьте за дальний столик у окна. Оттуда плохой обзор, клиенты редко его занимают. На подоконнике госпожа Круглова разводит прелестные фиалки. Положите записку под второй горшок от края, и мы с вами свяжемся.

— А госпожа?..

— Вам этого знать ни к чему. Не пытайтесь ее ни о чем расспрашивать, — пресек мое любопытство мужчина и сухо поторопил. — Идите же! Не привлекайте внимания. Не думайте, что отсутствие людей на улице означает, что никто за вами не наблюдает.

— В таком случае, всего хорошего, господин старший дознаватель! — незамедлительно попрощалась с мужчиной и, подхватив чемодан, бодро зашагала к дому.

Экипаж тут же тронулся с места и, поднимая клубы пыли, скрылся за поворотом. Я прошла по инерции несколько шагов и замедлилась, рассматривая улочку незнакомого города. Мутные стекла на дверцах и постоянная тряска не позволяли ничего увидеть во время поездки.

Дома здесь стояли тесно, прижимаясь друг к другу плечами, словно люди в толчее. В основном двух- и трехэтажные, сложенные из темного камня с покосившимися ставнями и облупившимися фасадами.

Вдоль улицы тянулись провисшие канаты, на которых сушилось белье, пропахшее дегтярным мылом и смесью трав. Мостовая зияла заплатами из утрамбованной глины, где после дождя собирались грязные лужицы.

Редкие фонарные столбы с бронзовыми чашами и стеклянными колпаками светились неровными теплыми пятнами и лениво мигали, разгоняя серую хмарь.

Вдалеке на перекрестке высилась будка городового с выцветшими гербовыми узорами.

Запахи здесь витали соответствующие: печной дым с нотками смолы и полыни, аромат хлебной сдобы, кислый дух прачечных и терпкая вонь сточных вод, текущих в узком канале вдоль улицы.

Антикварная лавка выглядела заброшенной и неприветливой. Облупившаяся краска на стенах и запыленные окна, покрытые паутиной и грязью. Входная дверь была заперта на засов, а над ней покачивалась на ветру жестяная вывеска с полустертой надписью «Лавка Савелия Турова. Старина и диковины».

Я постучала, использовав специальную колотушку, но ответа не дождалась. Хозяин либо крепко спал в столь ранний час, либо отсутствовал. На жилом этаже над лавкой я не заметила ни единого проблеска света.

Глубоко вздохнув, присела на ступеньки перед дверью, стараясь не обращать внимание на утренний промозглый ветер и навязчивое чувство одиночества. Оно накатило внезапно ярким осознанием, что в этом мире нет никого, кого я бы могла назвать родным человеком.

В тюрьме я жила в постоянном напряжении, пытаясь справиться с новым телом, угрозой жизни и свободы. И вот, не успела ее вкусить, как столкнулась с первыми трудностями. По факту, ничего критичного не произошло, с меня не убудет подождать, пока дядя проснется или же вернется домой. Но как же я ненавидела чувство, когда приходилось зависеть от чужой прихоти.

Теперь моя прошлая жизнь с четким графиком и полной самостоятельностью казалась немыслимой роскошью.

Спустя час в конце улицы показался высокий сутулый силуэт. Мужчина шагал медленно, чуть прихрамывая, и нес на плече большой мешок.

Лицо, испещренное морщинами, при виде меня скривилось, а глаза уставились придирчивым взглядом, рассматривая с ног до головы. Насколько мне известно, Турову едва перевалило за пятьдесят, но выглядел он стариком. И одевался