путем. Последнее обстоятельство может объясняться тем, что основу нарождающегося легально буржуазного класса составляли люди системы. Так, по данным опроса, проведенного под руководством Л. Бабаевой в 1990 г. среди руководителей кооперативов в девяти крупных городах, социальное происхождение кооператоров было весьма пестрым: 40 % опрошенных до прихода в кооперацию занимали руководящие должности на предприятиях, в цехах и отделах; 33,9 % принадлежали к ИТР, 8,5 % были рабочими. Доля военнослужащих, пенсионеров, домохозяек, студентов среди руководителей кооперативов составила менее 10 %[113].

Уже начало перестройки дало этим слоям (в лице интеллектуалов) трибуну для выражения их интересов. Так, И. Клямкин призывал выяснить, сохранились ли «условия» для укоренения этих «социальных сил», «как они изменились за прошедшее время и насколько изменения благоприятны или неблагоприятны для преодоления нетоварных отношений»[114].

Внимательные наблюдатели могли заметить, что возрождение класса капиталистов сулит стране вовсе не те радужно-демократические перспективы, которые обещали организаторы перестройки. Канадский исследователь Гийом Совэ в своей вышедшей в 2025 г. монографии обращает внимание на такой факт: в 1990 г. «в журнале „Век XX и мир“ была опубликована любопытная анонимная статья „Жестким курсом…“, представленная как „аналитическая записка“, подготовленная „специалистами ленинградской Ассоциации социально-экономических наук“. Эта ассоциация объединяла экономистов-неолибералов во главе с Анатолием Чубайсом, убежденных в необходимости ускоренного перехода к рыночной экономике (так называемой концепции „большого скачка“), направленного на достижение бюджетной сбалансированности и немедленный переход к частной собственности. Эту статью можно рассматривать как квинтэссенцию выражения технократического подхода к перестройке. Даже не пытаясь аргументированно обосновать свою позицию, авторы с самого начала заявляют, что их концепция экономической реформы представляется „рациональной и своевременной“, а затем посвящают всю статью описанию политических мер, которые необходимо принять для обеспечения ее успеха. Реализация экономических реформ, по их мнению, будет встречена большинством населения враждебно из-за резкого падения уровня жизни, роста неравенства доходов и появления массовой безработицы. Для сохранения контроля над страной и ходом реформ, по мнению авторов, правительство будет вынуждено пойти на авторитарные меры, такие как цензура в отношении критиков и принятие чрезвычайных антизабастовочных законов. По их мнению, учреждение поста президента СССР было хорошим шагом на пути к концентрации власти. Как и Мигранян[115], ленинградские экономисты считали, что гражданское общество, если оно не склонно к протесту, вполне совместимо с авторитарным режимом. Оно позволяет „сохранять политические отдушины — плюрализм и гласность во всем, что не касается политической реформы“. Но в отличие от Клямкина и Миграняна, Чубайс и его коллеги советуют правительству не идти на открытый разрыв с демократической перестройкой, а установить „сложный политический и идеологический баланс“, который заключался бы в видимости продолжения демократических реформ при практическом разрыве с их „программами и обещаниями“.

Статья осталась незамеченной, когда была опубликована в малотиражном журнале в 1990 году. Через год программа Чубайса и его коллег стала основой официальной политики российского правительства»[116].

То есть уже тогда, до ликвидации СССР, вполне легально звучали идеи установления репрессивного режима с возможностью силового подавления потенциального сопротивления трудящихся принудительной капитализации. Когда дело касается ее интересов, буржуазия, даже еще не захватившая власть, отбрасывает всякий демократический флер.

Однако отчетливая дифференциация интересов больших социальных групп только-только начиналась. Поэтому лишь немногие могли осознать свои цели в отчетливых идейно-политических терминах, хотя и этого оказалось достаточно для разгрома советской системы. В обстановке видимого безразличия большинства населения к идеологиям и политическим программам и ко всякого рода «измам» повышался спрос на деидеологизированные политические позиции.

В условиях переходного периода, меняющего всю социальную структуру общества, неразвитость политического сознания является неизбежным явлением. И в то же время весьма выгодным тем силам, которые рвутся к власти. В период борьбы с КПСС их интересы прикрывались словами о «департизации», «деидеологизации», «беспартийности», «надклассовости», «независимости». Департизация касалась одной партии, деидеологизации подверглась одна политическая идеология. Поскольку сами интересы существующих классов объективно оказываются непроясненными в силу непрочности их социального положения в условиях социально-экономических перемен, идеологическая функция правящей партии должна по идее повышаться, тем более это правило должно было распространяться на коммунистическую партию, которая, следуя завету своего основателя В. И. Ленина, «вполне законно воюет всегда с беспартийностью»[117].

Сведение же существа политических процессов в условиях перестройки к «демократизации», искусственное разделение их участников на «сторонников и противников перестройки» на фоне деидеологизации правящей партии позволяли среди прочего скрыть связи самодеятельных и политизированных структур с интересами нарождающихся экономических структур, хотя вопросы об этом задавались все чаще[118].

Для зарождающихся новых социальных групп вначале всегда характерны неясность и неразвитость политического сознания. Поэтому какое-то время по мере развития кризиса место КПСС не могло заполняться сколько-нибудь равнозначными политическими силами. Лозунги «деидеологизации» и беспартийности позволяли изолировать убежденных партийцев от пассивной массы, но не обеспечить автоматически приход к власти новых сил. Тем более, по данным социологических исследований, чаще всего выход из партии означал отход человека от активной политической жизни вообще: 68 % не собирались состоять ни в какой партии, лишь 2 % стали членами других партий и 3 % собирались это сделать[119].

Массовый общедемократический подъем первых лет перестройки сменяется не только всеобщим разочарованием ее результатами, но и нежеланием активно защищать устои системы. Поэтому уже скоро бизнесу предстояло впервые политически самоопределяться. К. Боровой вспоминает, как уже в августовские дни 1991 г. у Белого дома было произнесено: «Бизнес не поддерживает переворот»[120].

Таким образом, первые советские предприниматели, которым система позволила легализоваться, быстро эволюционировали к ее отрицанию. Тем более становилось очевидным, что старая советско-партийная система, вбирающая в себя противоположные начала, весьма неустойчива, «консервативные силы» способны на попытки повернуть вспять достигнутые результаты перестройки, а терпимое отношение партийно-государственного руководства к новым экономическим структурам наталкивается на скрытое или явное сопротивление «низов».

Да и внутри горбачевской команды отношение к этим новым силам было неоднозначным. 20 марта 1987 г. на Политбюро Горбачев призывал коллег «включить нестандартные подходы»: «Где-то прорвется частник. Ну и что? Что, у нас уже ничего не осталось от ленинской мудрости, чтобы с этим справиться?..»[121] А спустя год призывал уже создавать «атмосферу, в которой будет возможность действовать инициативно», «формировать общественное мнение, так как до сих пор на делового человека у нас смотрят как на рвача»[122].

В июле 1989 г. Комиссия ЦК КПСС по вопросам партийного строительства и кадровой политики зафиксировала неоднозначное отношение низовых партийных структур к «сторонникам перестройки» среди предпринимателей: «вне поля зрения остаются поборники перестройки на решающих участках материального производства, а также активно заявляющие о себе в общественных движениях и нетрадиционных видах трудовой деятельности»[123].

При обсуждении проекта Платформы КПСС, вносившегося на XXVIII съезд партии, коммунистами