выступления, призывающие «использовать», «сочетать», «учитывать» элементы противоположной общественной системы. Социалистическому обществу будто бы не опасно «интегрирование» в его структуру несистемных группировок, сил, организаций[91]. Манифестом этих сил можно считать публицистический сборник «Иного не дано», выпущенный издательством «Прогресс», к XIX партийной конференции. Один из его авторов, активный участник политической борьбы в период перестройки Ю. Афанасьев прямо выступил за заимствование многих категорий капиталистического общества «в сочетании с перераспределением собственности и изменением характера власти»[92]. Сближение между двумя социальными системами станет определяющим во всей политике партии на последнем этапе ее существования. В той мере, в какой эта политика находила практическое воплощение, она раскалывала общество, партию, государство. Но М. С. Горбачев и его окружение или не думали о такой перспективе, или оказались к ней не готовы. Или маскировали свои замыслы по изменению общественного строя.

Как КПСС и советская власть могут в условиях плюрализма и усиления социальной дифференциации общества выражать интересы народа «на основе социалистической идейности и коммунистической перспективы» — вопрос, на который так и не был дан четкий ответ. Любой ответ на этот вопрос неизбежно выводил на проблему: каковы в условиях нарастающей социальной разнородности советского общества, да и в самой партии, пределы допуска «свободной игры» социальных сил и интересов? Нельзя было утверждать, с одной стороны, о безграничных гласности и демократии, а с другой стороны, оговаривать их пределы «интересами народа», ибо известная часть «народа» исповедует и фашистские взгляды. И в то же время опять «во имя интересов народа» приходилось постоянно ограничивать свободное выражение взглядов тех, кого Горбачев называл «догматиками», «консерваторми», «бюрократами» или «авангардистами», «леворадикалами», «демагогами» и т. п.[93]

Коренное заблуждение реформаторов состояло в том, что «революционная перестройка» сможет обеспечить в обществе «единство в многообразии». Оно было представлено советскому обществу как многоукладность в экономике (вплоть до признания частной собственности), политический плюрализм (вплоть до легализации фашистских организаций вроде известного в то время общества «Память»[94]), социально-классовое расслоение (взращивание предпринимательского класса).

Причем это многообразие представлялось как чуть ли не что-то «вечное», не отмирающее, а каждое его проявление — «равноправное» по отношению к другому. Что означает «имеющее равное право на существование». Но равноправие не исключает борьбу, противоречия, оно неизбежно будет разрушать консолидацию общества, приводить к победе одной из сторон, утверждению единовластия и опять же к монополии (например, вытеснению государственной собственности частной, утверждению власти одной политической партии и т. д.). В этих условиях право на существование остального спектра «многообразия» (групп, организаций, партий, мнений и т. п.) будет сохраняться за теми носителями и в той мере, какие и в какой мере окажутся способными на соучастие и соуправление, да еще при условии согласия тех, кто в данный момент будет находиться у власти. «Первой ошибкой было говорить, что перестройка давала возможность всем. Это обещание было основано на идеализме», — признавался позже А. Яковлев[95].

Все многообразие противоречивых социальных интересов было сведено к единственному критерию — отношению к переменам, происходящим в стране. С одной стороны, есть «консерваторы», которые тормозят процессы обновления, толкают общество назад, в доперестроечные времена, догматически трактуют протекающие процессы, опасаются за чистоту социалистических ценностей. С другой стороны — «авангардисты», «радикалы», склонные к крайностям, критиканству, забегающие вперед, играющие в популизм и т. п. Такой подход закономерно вытекал из официального постулата о «морально-политическом единстве советского народа». Поэтому первые проявления оппозиции курсу (письмо Н. Андреевой в «Советскую Россию», выступление Б. Ельцина на октябрьском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС) расценивались не иначе, как посягательство на этот устой.

Однако в последующем процессы идейно-политического размежевания стали нарастать. Социологи все чаще констатируют, что почти по всем существенным вопросам общественной жизни большинство не бывает преобладающим, а меньшинство почти всегда охватывает значительную часть населения[96]. Если поначалу осуществляемые преобразования еще контролировались командой реформаторов, высшими органами власти в государстве, Центральным Комитетом партии, то постепенно происходило нарастание стихийных процессов в обществе: в экономике, политике, в сфере межнациональных отношений и т. д. Теперь все, что ни происходило в стране, касалось не только каждого (о чем любили повторять идеологи перестройки), но касалось в разной степени и одной, и другой стороны. Теперь уже каждое мероприятие властей любого уровня было связано с ущемлением одних интересов во имя защиты и осуществления других интересов. Эти интересы осознавались еще не как классовые, а как групповые, индивидуальные, местные, региональные, отраслевые, хозяйственные, ведомственные. Фрагментация интересов была настолько глубокой, что проявлялась не только в высших эшелонах власти, а даже на нижних ячейках общества, например на уровне поселка, трудового коллектива, уличного самоуправления и т. д.

Все труднее реформаторам становилось апеллировать к интересам «народа», особенно когда в разных регионах страны запылали межнациональные конфликты, множились забастовки рабочих и т. д. Чем больше в обществе возникало конфликтов, тем меньше единства становилось в команде Горбачева, в ЦК, в советских органах власти, в партии, профсоюзах, комсомоле и в других институтах политической системы.

Очевидно, что предложенная идеологами анархистская дихотомия «народ против командно-административной системы» не могла ничего объяснить и не могла ничем помочь реформаторам, кроме как в разрушении существующих общественных институтов. Страна вновь становилась перед выбором своего исторического пути. Выбор дальнейшего курса и исход борьбы за него зависели уже от реального соотношения сил, каждая из которых располагала определенными ресурсами: организационными, материальными, кадровыми и т. д.

Поскольку в этой борьбе схлестывались самые разнообразные интересы, партии необходимо было проанализировать каждый интерес, определить их носителей, понять связь этих интересов с объективными условиями жизни их носителей, выделить ведущие интересы, выяснить, какие из них примиримые, а какие антагонистичные, какие из них системные, т. е. направлены на поддержание основ системы и не противоречат законодательству, а какие несистемные, т. е. направлены на ее ниспровержение и тем самым противоречат основам конституционного строя. Исходя из этого, власть определяла бы свой стиль поведения: от достижения компромисса до принуждения и применения законного насилия.

Но допущение последнего показало бы полную несостоятельность лозунга «Больше демократии!» в том виде, в каком он был расшифрован инициаторами перестройки: как отрицание «командно-административных методов». Дело дошло до того, что многие руководители стали даже бояться употреблять в речах все, что могло дать повод для обвинения их в недемократизме. Например, на пленуме пермского горкома КПСС 23 февраля 1990 г. при обсуждении прошедшего в городе оппозиционного митинга первый секретарь горкома партии В. А. Суркин заявил буквально следующее: «Вся демократизация исключает запретительство»[97].

Но поскольку конфликты интересов нарастают, рано или поздно то тут, то там вспыхивают очаги насилия. В зависимости от характера конфликта, активности и влиятельности втянутых в него сторон, остроты противоречий, территории, охваченной конфликтом, возникают структуры,