Показательным примером может служить спор между журналисткой А. Боссарт и министром финансов СССР Б. Гостевым, честные или нет высокие доходы кооператоров. Кто он, кооператор: спекулянт или мастер, кулак или хозяин? — задалась вопросом журналистка. Министр предложил ей поехать на завод имени Лихачева и поинтересоваться мнением рабочих. Вот как она описывает эту встречу.

«Через двадцать минут мы были на ЗИЛе. Министр предупредил: „Учтите, рабочие будут выступать резко“. Он оказался прав.

— Раньше в газетах все время мелькали статьи о спекуляции, а теперь их совсем не видно. Как вы считаете, Борис Иванович, это не потому ли, что все спекулянты пошли в кооперативы? — спросили в автосборке.

— В большой степени, конечно, и поэтому, — согласился Гостев.

И тут прорвало. Жулики! Залезли в карман к рабочим! Если они такие головастые, пусть придут к нам и наладят производство! Посмотрим, как они будут здесь заколачивать по тыще! Одним словом, „кооперация — это узаконенная спекуляция“, — именно так выразился один механик. — Содрать с этих захребетников, и побольше!

Министр выразительно посмотрел на меня и как бы возразил:

— А вот журналисты переживают, что тогда кооперативы закроются.

— И очень хорошо! Нечего плодить спекулянтов.

— Но ведь чем меньше их будет, тем больше они будут ломить цены, без конкуренции-то… — возразила на этот раз я.

— Вот именно, — неожиданно согласились со мной. — Эта публика всегда сумеет нагреть руки. Даже, извините за выражение, на сортирах!

К выражениям претензий нет. Я ожидала более сильных. В отличие от министра финансов я считаю, что забота о своем кармане — одна из наиболее естественных забот человека. И антипатия рабочих ЗИЛа, которые в самом деле больше трехсот целковых выколотить со своего конвейера не могут, хоть тресни, — их антипатия к „богатым“ кооператорам тоже естественна. Если за модные „варёнки“ молодому человеку приходится отдавать ползарплаты — тут, знаете ли, не до оздоровляющей роли кооперации.

— В обществе образуется прослойка богатеев, что приведет к социальному расслоению и вызовет необратимые последствия. Я не поручусь, что рабочие не выйдут на улицы… Классовое чутье пролетариев?»[53]

Децентрализация управления государственным сектором экономики и инициирование создания новых хозяйственных структур различных форм собственности создавали предпосылки для многоукладности, которой соответствует противоречивая социальная структура, порождающая новые классы и социальные группы. Это объективно выводило на первый план вопрос об их взаимоотношениях, формировании их особых социальных интересов, институционализации этих интересов в системе политического представительства и власти. Создание «условий для свободного соревнования социалистических производителей»[54] неминуемо вело к противопоставлению их групповых интересов и интересов общества и государства. Еще Ленин предупреждал, что условия хозрасчета «неминуемо порождают известную противоположность интересов между рабочей массой и директорами, управляющими госпредприятий или ведомствами, коим они принадлежат»[55].

Передача единой госсобственности в собственность предприятий, административно-территориальных единиц, общественных организаций, попадающей в распоряжение того или иного управленческого аппарата, неизбежно деформировало ее общественный характер. Так, по данным проф. В. Байкова, в 1986 г. 33 % рабочих по опросам считали себя хозяевами производства, в 1988 г. — 14 %, в 1989 — менее 10 %[56].Тем не менее в руководстве страны утверждалась позиция, что изменение отношений собственности, поощрение многоукладности и легализация, по сути, частнопредпринимательского сектора преодолеют отчуждение человека от средств производства и результатов его труда.

Экономически необоснованный рост доходов при достаточно гибкой системе цен выступает как фактор большей или меньшей инфляции, при жестком административном контроле за ценами рождает массовый дефицит, плодит спекуляцию, обогащает теневую буржуазию. Имеющий на руках значительные денежные накопления слой населения (2,6 %[57]) с целью обезопасить себя и накопления от инфляции требует расширения платных благ и услуг, «продавать все, что покупается», ищет рублю «нормальных и здоровых способов вовлечения его в дело». Так, в интервью немецкому журналу «Штерн» член Политбюро ЦК КПСС, соратник М. Горбачева А. Яковлев заявил: «Можно спокойно продавать все, кроме совести, чтобы изъять у населения инфляционные деньги. Вплоть до танков…»[58] Но это еще вопрос, кто мог в советской стране покупать, если число лиц, имеющих у себя «лишние» деньги, во много раз меньше тех, кто действительно нуждается в деньгах? При среднемесячной зарплате 217 руб. только 32,2 % человек от общей численности рабочих и служащих, проработавших полный месяц, получали свыше 200 руб. в месяц[59].

Вместе с тем все громче раздавался голос тех, чьи денежные средства искали сферы легального приложения. Вот как озвучивал интересы этих социальных групп другой приближенный к команде Горбачева, академик А. Аганбегян. «Жилье сейчас не является частью рынка, — рассказывал он. — Я живу в большой четырехкомнатной квартире и плачу за нее только 20 руб. в месяц. Я получил эту квартиру от государства. Когда я умру, ее получит мой сын. Все это бесплатно. При этом есть резкая нехватка жилья, и есть люди, живущие в ужасающих условиях. Моя дочь с семьей из четырех человек живет в двухкомнатной квартире. Она не может встать на очередь на улучшение жилья, потому что слишком много тех, у кого жилищные условия еще хуже, чем у нее. Так что ей не положено. У меня есть деньги, и я ее отец. Я хочу купить ей лучшую квартиру, чтобы мой внук жил в лучших условиях. Но это невозможно. Бесплатно квартиру получить можно. А за деньги нельзя. И так обстоит дело не только в отношении квартир. Я хочу участок земли под Москвой. У меня есть деньги, чтобы заплатить за него. Но я не могу купить землю. Я могу получить такой участок бесплатно. Но мне его могут и не дать. У меня „вольво“, хорошая машина. Но гаража нет. Купить гараж я не могу. Никто их не строит и т. д. Люди готовы покупать такие вещи, как автомобили, землю, улучшенное жилье. Но правительство не разрешает расходовать их деньги»[60].

Руководство партии формально еще пыталось сдерживать проявления группового и частного эгоизма. Так, в обращении Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза «К партии, советскому народу», опубликованном перед предстоявшими в марте 1989 г. выборами народных депутатов СССР, отмечается: «Последовательно идя курсом реформ, партия считает необходимым, чтобы были поставлены надежные преграды попыткам использовать экономические инструменты в узкогрупповых, эгоистических интересах, в ущерб населению, искусственно завышать цены и прибыль, вынуждая трудящихся расплачиваться за чужое неумение и за чужие недостатки»[61]. В реальности откровенно рыночное крыло все более начинало брать верх.

Об этом свидетельствовала, в частности, острая борьба вокруг способов преодоления разрушения финансовой системы страны. Она шла между теми, кто отстаивал конфискационную денежную реформу (против дельцов теневой экономики), и теми, кто ратовал за ценовую реформу (плановое повышение розничных и оптовых цен, а