не посмел бы. Только благодаря тому, что мать есть мать и она добра по-матерински, у Кёко всё ещё есть шанс снова быть спасённой.

– В Камиуре её ждёт смерть.

– Что? Что ты сейчас сказал?

Тысяча триста шестьдесят шесть мононоке предполагали тысяча триста шестьдесят шесть лет бессмертной жизни и непрерывных странствий. Ну, или, может быть, немного больше… Странник, однако, за четыре с лишним века почти управился. Думал, что если проявит достаточно рвения и ускорится, то наказание исполнит, но цели и сути его избежит. Не исправится и не допустит того, чтобы вновь позволить себе любить людей.

И всё же каждый обряд упокоения неизбежно сопровождался слезами. Не вплети Нана чудесные лунные нити в его кимоно и не заговори их самим очищаться, пятен от слёз на его рукавах осталось бы намного больше, чем от крови. То не его воля была, а всего лишь ещё одна часть наказания – переживать то, что душа пережила, насильно убитая, а затем так же насильно отправленная на покой. Но менее настоящей боль это не делало. Не сразу, но Странник даже научился ровно стоять и не падать, когда чужое прошлое захлёстывало волной. Чего он не мог изменить – так это того, что у него каждый раз слипались ресницы, как бы он ни стискивал зубы; того, что из глаз всё равно текло, и потому он старался поворачиваться к свидетелям – и даже самому духу – спиной. Лучше было получить удар в спину и умереть, чем признать сожаление.

Среди тех, чьи сердца он сожрал, были дети. Среди тех, кому он вменил приговор, были те, кто даже не ведал, за что осуждён. Среди тех, кто в числе «тысяча триста шестьдесят шесть» стал ещё одной единицей, на самом деле даже не все поклонялись ему. Кто-то приносил стеклянного кайдзю к ториям на вершине только потому, что поступить так перед важным событием в жизни велели традиции. Кто-то всего лишь единожды подержал за руку человека, который верил в него. А кто-то только родился и ещё даже цвета неба не знал – не то что имя того, кто жил высоко в горах и, окровавленный, среди ночи однажды спустился.

Иварасамбе ничего не знал о людях и о том, каково это – быть слабым и смертным. Ивару же знал теперь только это. Если для всех людей мононоке – это дышащая в лицо смерть, то его жизнь состояла сплошь из их вдохов и выдохов. Такая, однообразная и бесплодная, она должна была длиться тысячу пустых лет… Пока однажды Матерь Всех Матерей не подарила императрице кошек котёнка. Котёнок же решил подарить себя одинокому, жестокому и невоспитанному лисьему ребёнку Матери Всех Матерей – и так во всём этом появился смысл.

И причина бежать по снегу в стоптанных гэта, спешить к заваленному пещерному храму мимо гулянья ёкаев, что продолжалось вторую неделю.

Странник постарался обойти их всех так, чтобы его не заметили, иначе мог оказаться втянутым в празднество и ещё по крайней мере несколько дней из-за застолья не выйти: тэнгу не терпели отказов, а ямауба со своим знанием трав готовила слишком вкусное тосо, идеальная горечь которого всегда знала, когда отступить. Даже звёзды на небе точно охмелели и замерцали необычайно ярко, будто под новыми чарами. Барабаны гремели, флейты пели, и бивы позволяли угадать мотив народной песни «Сакура-сакура»[114], для которой, по мнению Странника, было ещё слишком рано, но для пьяных ёкаев, учуявших весну, – в самый раз. Тени, отбрасываемые радостной пляской разномастных существ, могли показаться жуткими, но на самом деле были весёлыми. Странник никогда не слышал, чтобы ёкаи так много смеялись и чтобы лесная деревня светилась со всех сторон от фонарей, колдовства и разбитых костров. Ему удалось пройти незамеченным и снова нырнуть в лес, по уже заметённой тропе, на запах застарелой крови и истлевших благовоний.

– Эй, подожди меня! – верещала Мио ему вслед. Даже кошка не могла за лисом угнаться, если лису так было угодно. – Что ты задумал?!

– Клан Сасаки!

– Чего? Говори громче или беги помедленнее, не слышу!

– Четвёртый дом оммёдзи. Сасаки Руй. Ёримаса рассказывал… Письма и угрозы… Украденный меч и власть, что висит на волоске… Мононоке, которые служат, а не изгоняются, и червь, который в одиночку сточит древо, потому что очень хочет жить.

– Перестань бормотать себе под нос и стой! Я опять ничего не понимаю! Надоело мне уже не понимать!

Но Страннику было достаточно и того, что понимает он. Пещера, до сих пор окутанная не улёгшейся пылью и тьмой, проступила среди леса, и его короб за спиной резко потяжелел, будто тоже узнал это место.

Увы, камни полностью завалили проход, поэтому пришлось возвращаться к норе под валуном Тамамо, который раскололся десять лет назад во время ритуала Киры, пытающегося извлечь и поработить заточенный в него дух ху-яо. Даже тот туннель, который Кира, возможно, сам до храма для своих обрядов провел, был частично обрушен. Теперь то был даже и не храм вовсе, а могила мёртвого ками, поверженного другим. Страннику пришлось подобрать хвосты повыше и вытянуться стрункой, чтобы ненароком нигде не застрять. Из-под обломков тянулся гнилисто-сладкий душок, но Странник не оглянулся на торчащие из-под них облезшие хвосты – своих хватало. Вместо этого он кое-как высек кресалом огонь и поджёг рваные ажурные фонари, прежде чем расставить их вокруг, чтобы они подсветили расколотый на несколько частей алтарь, стоящий в глубине.

«Если боги в кои-то веки будут милостивы…»

Они были милостивы – три пиалы сильно побились, но уцелели. Тыква-горлянка с саке в груде обломков валялась придавленная, но всё ещё полная на четверть. Несомненно, даже боги порой помогали богам. А может быть, просто заскучали и захотели увидеть необычное зрелище.

– Ивару, что ты делаешь?

Мио и так уже знала ответ. Так зачем спрашивала, бестолковая кошка?

Странник соединил самые крупные части церемониального алтаря, чтобы пиалы, по крайней мере, ровно держались, но на колени садиться не стал. Где-то здесь до него уже сидел Соя… Возможно, Странник поэтому и предпочёл стоять. Тот не был ровней ему: хитрый, но недостаточно; целеустремлённый, но что-то не до конца; сильный, но определённо недотягивал до уровня ками; жених, но не муж.

И Кёко тоже всё ещё не жена, по-прежнему невеста.

– Ивару, остановись!

Запах её всё ещё витал в пещере вместе с пылью, сладко-пудровый, как перемолотый сахарный тростник. Ему бы не составило труда её выследить. Проблема была вовсе не в том, как найти, нет, а в том,