трещинки на его нижней губе, прежде чем заставить себя отстраниться; как следует запомнила то ощущение, когда его губы приминаются под её и как слегка ощущаются под ней острые клыки, если надавить.

Несомненно, к третьему своему поцелую Кёко подошла очень ответственно, как Странник когда-то и велел.

– Юкиши, – окликнула её Кёко, когда через пять минут уже выходила из хижины. Обе ладони всё ещё щекотал призрачный мех, который она совсем недавно перебирала на прощание – чёрный и кремовый, лисий и кошачий, ибо Кёко и до Мио дотянулась напоследок, погладила перед уходом между ушей. Теперь её ничего больше на равнине Насу не держало, но на крыльце, спускаясь следом за Соей, она вспомнила, что хотела спросить. – Ты увидела что-то, когда я назвала тебе своё настоящее имя?

– О чём ты?

– Моё прошлое. – Кёко замолчала, потому что недоумённо молчала Юкиши. – Ну… Странник говорил, ёкаям нельзя называть своё настоящее имя, потому что они сразу и всё остальное про тебя узнают. Не уверена, про всех ли ёкаев он говорил – Сое моё имя, судя по всему, ничего не дало, например, – но, когда мы были у императрицы кошек или пришли в деревню…

– Учителя нужны для того, чтобы учить, – произнесла Юкиши. – Иногда один из их уроков – то, что ложь нужна во благо.

Кёко вдохнула, набрав в лёгкие морозного воздуха до отказа, а выдохнула, кажется, уже в лесу, когда хижина скрылась за деревьями. Кусанаги-но цуруги на поясе раскачивался от каждого её шага, и этих шагов предстояло сделать ещё многие тысячи тысяч.

Кёко Хакуро возвращалась домой. Под её воротником что-то украдкой звенело.

* * *

– Мне конец! Мне конец! Мне конец!

Снег в Эдзо всегда был другим. Не белый, а серебряный; не просто холодный, а пробирающе-ледяной. Даже хрустел он под поступью совсем иначе, трещал, как стекляные крылья витражных кайдзю, коими, любимыми, пришлось пожертвовать. Из-за этого после пробуждения одно чувство вины сразу сменилось другим, а потом добавилось третье, четвёртое… Страннику казалось, что он всё ещё где-то там, но нет, он был здесь, но это «здесь» впервые оказалось хуже. Потому что, как и вина, одна потеря повлекла за собой другую. Так всегда в его жизни было – череда нескончаемых страданий.

А потом появилась она.

А потом она ушла.

И оставила его одного на пару с этой громкой, суетливой кошкой, от которой голова болела даже больше, чем от перевоплощения дважды за неделю и от битвы с самопровозглашённым божеством.

– Всё пропало! – плакала Мио, продолжая наматывать круги от ширмы к ширме на хромающих лапах. Она нервничала так сильно, что тот обрубок, который был у неё вместо хвоста, умудрялся вилять из стороны в сторону, захватывая весь таз. – Наследница пропала, единственный котёнок её императорского величества, обретённый вновь и вновь же утерянный! Что сделает со мной Когохэйка Джун! В этот раз точно уши отрежет, да вместе с головой!

– Поверь мне, Когохэйка никогда на многое не рассчитывала. Доверять тебе Кёко с самого начала было дурной затеей, – хмыкнул Странник, подминая под себя мокрые мятые простыни с растрёпанными чёрными хвостами и протягивая к коробу руку.

Там, на его крышке, Юкиши сложенную одежду положила, а ещё фурошики, поднос с едой и, главное, костяную трубку с последней уцелевшей скруткой табака. Кисэру нужна была Страннику сейчас не для того, чтобы курить, но для того, чтобы успокоиться. Это всегда помогало вернуть контроль – если не над ситуацией, то над телом. Пальцы дрожали, табак сыпался на пол, когда Странник его в маленькую чашечку забивал графитовым когтем. Но с каждой секундой и вправду становилось легче. Будто, делая вид, что всё в порядке, ты этот порядок и в жизни у себя наводил, пусть и зыбкий, хрупче его мотыльков.

За кошкой же, мечущейся по комнате, тянулся сплошной бардак. Она уже свою миску с маринованной редькой перевернула – не факт, правда, что случайно, – и вдруг застыла посреди комнаты как вкопанная, злобно сузила на Странника разноцветные глаза и зашипела:

– А ты-то почему вместе со мной очнулся? Разве ты не должен валяться в болезненном ознобе и стонать имя возлюбленной коробки?

– Ну, ты восстанавливалась семь дней после таких суровых ранений, и я семь дней после того, как перевоплотился, по обычаю, – ответил Странник, заталкивая ещё немного табака в кисэру. – А почему не больше – не знаю. Видать, слукавила.

– Кто? – не поняла Мио.

– Сама знаешь кто. Не наказание то было, а испытание.

И Странник, оттянув воротник юкаты, посмотрел на то, без чего бы никогда в свои же слова не поверил. Кумадори так тёмно-лиловым и остался, близкий к черноте – цвет дикой и ядовитой ипомеи, узор которой проявился и прямо у него на груди под ключицей; один в один как тот цветок, что распустился на спине ещё много веков тому назад. Теперь лишь несколько лепестков и штрихов на его теле недоставало, чтобы завершить картину и проклятие. Но, благо, совсем не семьсот и даже не семьдесят, а семнадцать – на целых три меньше, чем когда они на равнину Насу пришли.

«Победа над Кирой, – посчитал он одно. – Спасение Кёко, – посчитал второе, а затем добавил третье: – Принесение в жертву самого себя».

– Всё ещё не понимаю, – проворчала Мио и села наконец-то спокойно, вместо того чтоб бегать и усиливать его головокружение. – Для чего быть добрее, чем ты стараешься казаться?

– Весьма иронично, что это спрашиваешь именно ты, – хмыкнул Странник. – Даже строгая мать всё ещё мать. Вот по-матерински и поступает.

– Так ты это предвидел?

Хотелось бы Страннику из вредности и нелюбви к этой настырной высокомерной кошке ответить «да», но врать он вопреки тому, как часто приходилось это делать, и вопреки своей природе – не любил. И так уже заврался до того, что сидел теперь среди семи виляющих хвостов – «Надо же, даже их не забрала!», – но без единственной ученицы, старого друга-воришки, всех бумажных талисманов и даже внятного понимания, что у них случилось, кроме того, что Юкиши весьма кратко и сумбурно описала.

– Нет, – признался Странник, всё-таки и сам не заметил, как переломил свою кисэру пополам.

«Я вправду был готов отдать семьсот лет жизни, семьсот мононоке и всю память мира обо мне, чтоб её спасти».

То, что этого не потребовалось – что Идзанами не забрала обещанное, – было даром, а не закономерностью. Странник не выпросил, а заслужил. И пускай это всё ещё ощущалось как подачка – до чего мерзкое для ками чувство! – жаловаться Странник сейчас ни в коем случае