ещё одна игра? — спросила Алина.

— Нет, — ответила Селина. — И именно поэтому у нас мало времени.

Рейнар шагнул чуть вперёд.

Не заслоняя Алину.

Хуже.

Обозначая линию, которую Селине лучше не пересекать.

— Говорите здесь.

Селина чуть наклонила голову.

— Здесь? Под портретами, за которыми прячутся слухи, лакеи и, возможно, сам Грей? Блестящая мысль. Наверное, поэтому Аделаида и умерла так удобно — все важные разговоры в этом доме всегда вели там, где их слышали нужные люди.

Имя прежней жены прозвучало между ними не как память.

Как нож.

Алина увидела, как у Рейнара на скулах чуть напряглись мышцы. Очень слабо. Но достаточно.

Значит, попала.

— Куда? — спросила Алина раньше, чем он успел снова оборвать разговор.

Селина ответила сразу:

— В старый архив Арденов при северной галерее. Там ещё не всё вычистили после смерти отца. И там есть то, что вы должны увидеть прежде, чем Грей поймёт, что я не стала ждать удобного утра.

Тарр, до этого стоявший чуть поодаль у поворота коридора, уже был рядом.

— Милорд, — сухо сказал он, — мне это не нравится.

— Мне тоже, — отозвался Рейнар. — Поэтому идём вчетвером.

Селина вскинула брови.

— Какая честь.

— Не льстите себе.

Она усмехнулась.

Но спорить не стала.

Старый архив оказался в боковом крыле, куда, судя по запаху пыли, свечного воска и давней тишины, давно не заходили ради удовольствия.

Низкий свод. Камень. Узкие окна. Высокие шкафы с потемневшими корешками книг. Письменный стол у дальней стены. И тяжёлый воздух комнаты, в которой слишком долго лежали чужие тайны.

Тарр остался у двери.

Рейнар — ближе к середине комнаты.

Селина подошла к одному из шкафов, почти не колеблясь, нажала на резную накладку в виде лилии — и тонкая боковая панель отошла.

Тайник.

Алина почувствовала, как внутри снова собирается то самое холодное рабочее внимание, которое приходило всегда, когда хаос наконец начинал складываться в схему.

Селина вынула оттуда узкий кожаный футляр, связку писем в выцветшей ленте и плоскую тетрадь в тёмно-синем переплёте.

— Это должно было сгореть ещё прошлой зимой, — сказала она. — Но Бригитта не любит жечь то, что можно однажды выгодно продать.

Имя экономки прозвучало буднично.

Слишком буднично для человека, который понимает цену такой улике.

— Откуда это у вас? — спросил Рейнар.

— От Аделаиды.

Он замер.

Не пошевелился почти.

Но в комнате будто стало холоднее.

Селина положила тетрадь на стол.

— Не смотрите на меня так. Она не была моей подругой. И, возможно, именно поэтому однажды решилась говорить со мной честно. Люди, которые любят слишком сильно, обычно слышат только то, что им удобно. А те, кто не обещал тепла, хотя бы иногда слушают.

Алина очень медленно подошла к столу.

Кожаный футляр был потёрт по углам. Тетрадь — почти без украшений, только тонкая серебряная застёжка. На ленте писем остался едва заметный запах сухой лаванды и старой бумаги.

Чужая жизнь.

Чужая страхом пропитанная правда.

— Открывайте, — сказала Селина.

Рейнар не двинулся.

Тогда Алина сама потянулась к тетради.

На внутренней стороне обложки аккуратным, очень женским почерком было выведено:

Если я всё же окажусь безумной, значит, меня долго и старательно учили этому.

У Алины по коже пошёл холод.

Она перевернула страницу.

Дальше — записи. Не ежедневные. Рваные. Сделанные человеком, который долго сомневался в себе, а потом начал писать уже не ради памяти, а ради спасения собственной вменяемости.

Сегодня после вечернего отвара опять не могла подняться с постели до полудня. Бригитта говорит, это мои нервы. Лекарь велел пить больше. Я больше не знаю, что во мне — болезнь, страх или их желание видеть болезнь.

Следующая.

Рейнар снова не поверил. Сказал, что мне нужен покой и меньше выдумок. Я не виню его за холод. Виню за слепоту. Но, возможно, он и правда не видит. Тут всё устроено так, чтобы он не видел.

Алина почувствовала движение рядом. Не глазами — воздухом.

Рейнар подошёл ближе.

Слишком близко к столу.

Слишком близко к словам женщины, которую он когда-то считал просто неудобной.

Она перелистнула ещё страницу.

Господин Грей был здесь сегодня дольше, чем следовало для обычного разговора о поставках. Когда он думал, что я не слышу, сказал Бригитте: “Если миледи продолжит мешать, дозы увеличить”. Я сперва решила, что речь о лекарстве. Но потом поняла: именно о нём и речь.

Тишина в архиве ударила сильнее крика.

Тарр у двери перестал даже шевелиться.

Селина не смотрела ни на Алину, ни на Рейнара. Только на пламя свечи у стены.

Как человек, который эти строки уже прочёл и пережил по-своему.

Алина перевела взгляд ниже.

Они хотят не просто меня ослабить. Они хотят, чтобы я стала смешной. Больной. Непригодной. Тогда можно будет говорить о разводе, о новой партии, о доме Вэрнов без меня. И, если боги жестоки, возможно, и без него.

У Алины пересохло во рту.

Вот оно.

Не ревность служанки.

Не домашняя вражда.

Политика.

Грязная, медленная, хорошо смазанная женскими слезами и мужскими бумагами.

— Дальше, — очень тихо сказал Рейнар.

Ни один другой голос не прозвучал бы страшнее.

Алина листнула ещё.

Между страниц был вложен сложенный вчетверо лист — тонкая бумага, мужской почерк, сухой и деловой:

Лекарю Дормену. Продолжать прежний состав. Леди необходимо состояние постоянной слабости и колебаний настроения. Без явной угрозы жизни до особого распоряжения. Любые письма, исходящие из её покоев, передавать через Бригитту. О приезде милорда докладывать заранее.

Подписи не было.

Только маленький знак внизу — тёмная птица, перечёркнутая тонкой линией.

Алина уже видела эту метку.

На поставочных бумагах.

На одной из книг в Бранном.

На перехваченном списке.

Секретариат Грея.

Рейнар взял лист сам.

Очень осторожно.

Так, будто бумага могла обжечь.

— Это копия, — сказал он.

Селина кивнула.

— Оригинал Аделаида не смогла бы сохранить. Её комнаты обыскивали слишком часто. Но она была не так глупа, как все считали. Переписывала чужие распоряжения по памяти. Иногда слово в слово.

— Почему вы молчали? — спросила Алина, не поднимая головы.

Селина впервые за всё время не сразу нашла ответ.

— Потому что сперва решила, что она лжёт. Потом — что преувеличивает. Потом… — её губы дрогнули, но не в жалости, а в злости на саму себя, — потом было уже слишком удобно думать, что это не моё дело.

Алина подняла глаза.

— Удобно для чего?

Селина выдержала её взгляд.

— Для того, чтобы её брак окончательно сгнил.

Честно.

Больно.

По-настоящему.

— Вы хотели занять её место, — сказала Алина.

— Нет. — Селина резко качнула головой. — Не так плоско. Я хотела, чтобы он перестал быть связан с женщиной,