Язык сухой. Зрачки неравномерно реагируют на свет — не критично, но заметно. На рукавах рубахи у локтя — следы рвоты. Запах от дыхания кислый, но не гнилостный. Значит, не внутренний распад. Скорее истощение, обезвоживание, возможно, лихорадка уже спала, а его продолжают лечить так, будто она в разгаре.

— Что ему делали? — спросила Алина, не оборачиваясь.

Хорд ответил сухо:

— Кровопускание. Охлаждение. Очистительные порошки. Малые дозы усыпляющего, чтобы унять дрожь.

Вот и всё.

— Вы его не лечили, — тихо сказала Алина. — Вы его разбирали на части.

Шёпот в зале стал гуще.

Она подняла голову.

— У него не загадочная магическая немочь. Он обезвожен, ослаблен и залечен вашими руками. Если человек шесть дней не держит пищу, его не ослабляют кровью ещё больше. Его поят. Согревают. Убирают дрянь, которая раздражает желудок. И перестают гордиться тем, что умеют открывать вену быстрее, чем думать.

Хорд побледнел впервые.

— Смело.

— Нет. Очевидно.

Она повернулась к слугам.

— Тёплая вода. Не горячая. Мёд, если есть. Щепоть соли. И одеяло. Никаких порошков. Никакого кровопускания. Никакого усыпляющего. Если через час он удержит воду и перестанет трястись от слабости, значит, я права. Если нет — продолжите убивать его по своей прекрасной науке.

Тишина стала почти священной.

Потому что это уже было не состязание ума.

Обвинение.

При свидетелях.

Женщина-лекарь Иара первая встала со своего места.

— Я прослежу, — сказала она.

Плотный справа открыл рот. Закрыл. Хорд не говорил ничего.

И именно тогда зал понял.

Не потому, что Алина красиво победила.

Хуже.

Потому, что она назвала вещи простыми именами там, где все привыкли прикрывать ошибки авторитетом.

Это и было опасно.

Арманд Грей мягко хлопнул в ладони.

Один раз.

— Что ж, — произнёс он, и голос у него был всё тем же шёлком, но уже с другой, очень тонкой нотой, — полагаю, столице придётся признать, что приграничные слухи не были целиком плодом скуки.

Люди заулыбались. Заговорили. Зал снова задвигался. Кто-то уже шёл к Иаре, кто-то — к Рейнару, кто-то просто стремился оказаться поближе к новой диковине.

К ней.

Плохо.

Очень.

Потому что интерес двора всегда хуже насмешки.

Рейнар поднялся на возвышение сам.

Подошёл.

Остановился рядом так близко, что каждый в зале должен был понять: не случайность, не вежливость, не вынужденный жест.

— Довольны? — тихо спросил он, не глядя на неё.

Она тоже смотрела вперёд. На шелка. На лица. На голод в глазах тех, кто только что перестал считать её смешной и начал считать опасной.

— Нет, — так же тихо ответила она. — Теперь они захотят разрезать меня аккуратнее.

Волна тёмного согласия пришла от него так быстро, что она едва не вздрогнула.

Да.

И сразу поверх неё — другое. Гордое. Злое. Почти жаркое.

Не словами.

Но суть она поняла безошибочно.

И пусть попробуют.

Она едва заметно повернула голову.

И впервые за этот вечер позволила себе посмотреть на него не как на стену, а как на мужчину рядом.

Слишком близкого. Слишком опасного. Слишком её в этот миг, чтобы это можно было безопасно назвать хоть чем-то.

Арманд Грей уже поднимался по ступеням с новой улыбкой и новым, ещё более опасным блеском в глазах.

— Совет, — сказал он, — впечатлён. И просит леди Вэрн немедленно пройти в малый зал. Боюсь, предварительный разбор только что стал куда более личным.

Глава 43. Жена генерала против Совета

Малый зал оказался не меньше большого.

Просто честнее.

Если парадный блестел музыкой, свечами и шёлком, этот был устроен для другого — чтобы человек, вошедший сюда, сразу почувствовал: его не пригласили, его взвесили. Тяжёлые панели тёмного дерева, длинный стол под зелёным сукном, карты на стенах, ящики с печатями, бронзовые светильники, в которых огонь горел слишком ровно, чтобы казаться живым. Ни одного лишнего украшения, кроме власти.

И людей.

Не толпа. Хуже. Те, кто решает.

Пять мужчин и одна женщина уже сидели за столом, когда Арманд Грей распахнул перед ней дверь с той мягкой учтивостью, которая всегда звучала как тщательно смазанный нож.

— Леди Вэрн, — произнёс он. — Совет будет признателен за вашу прямоту.

Значит, приготовились к войне, — подумала Алина.

И вошла.

Рейнар пошёл следом.

Разумеется.

Не сел. Не спросил разрешения. Просто встал чуть позади и слева, там, где его нельзя было назвать участником допроса — но можно было чувствовать физически, как тёмную, горячую линию угрозы за плечом.

Это заметили все.

Особенно мужчина в центре — сухой, седой, с лицом человека, всю жизнь произносившего неприятные вещи так, будто оказывал собеседнику честь. Председательствовать он привык давно и с удовольствием. На груди — знак совета. На пальцах — два перстня, слишком тяжёлых для скромности.

— Милорд Вэрн, — холодно произнёс он, даже не пытаясь скрыть недовольство. — Мы ожидали, что предварительный разговор с вашей супругой пройдёт в менее… насыщенном сопровождении.

— Тогда вам следовало не тащить мою супругу в зал, где её заранее собирались резать на части, — ответил Рейнар. — Я привык сопровождать свои интересы лично.

Алина не обернулась.

Но почувствовала, как по связи от него скользнуло то знакомое тёмное напряжение — не ярость. Контроль над яростью. Как если бы под кожей лежал огонь, которому пока приказали быть пламенем свечи, а не пожаром.

Полезно.

Особенно сейчас.

Женщина за столом — высокая, сухая, в чёрном платье без единой лишней ленты — первой нарушила паузу.

— После того, что мы видели в зале, — сказала она, — возможно, нам действительно стоит говорить без лишних игр. Леди Вэрн уже доказала, что на них у неё времени нет.

Её голос был низким, очень спокойным. И единственным в этой комнате, где не слышалось заранее приготовленного снисхождения.

Алина сразу запомнила её.

Опасная. Но не пустая.

Седой в центре чуть повернул голову.

— Леди Морейн, вы, как всегда, торопитесь выдавать интерес за достоинство.

— А вы, как всегда, путаете осторожность с трусостью, лорд Кастрел, — ответила она.

Вот и имена.

Хорошо.

Алина перевела взгляд на стол.

Карты.

Списки.

Печати.

Несколько гроссбухов с закладками.

На одном из верхних листов — контур приграничной линии, знакомый по Бранному.

Вот оно.

Значит, разговор пойдёт не только о ней. Или не о ней вообще — в прямом смысле.

И именно это было хуже.

Потому что там, где столичные мужчины вдруг притаскивают на стол карту границы, почти всегда пахнет не заботой о снабжении, а желанием назначить виновного.

— Начнём без прелюдий, — сказал Кастрел. — Ваше присутствие при дворе уже вызвало определённые вопросы. Но их, как ни странно, можно было бы решить мягче, если бы