class="p1">Даже здесь, даже после всего, они всё равно возвращались к главному: её место рядом с Рейнаром.

Не склад и не кухня их бесили по-настоящему.

То, что она говорит не из-за его спины.

Грей уже улыбался снова.

Слишком мягко.

Слишком довольный тем, что бой только начался.

— Полагаю, на сегодня достаточно, — сказал он. — Совет получил пищу для размышлений. А леди Вэрн — первое представление о том, насколько благодарен может быть двор за полезные замечания.

— Очень благодарен, — тихо ответила Алина. — Я уже чувствую.

Морейн не сдержала ещё одной короткой усмешки.

Кастрел поднялся.

За ним остальные.

Разговор был закончен — формально.

На деле только начался.

Когда они с Рейнаром вышли из малого зала в боковую галерею, там оказалось почти темно после яркого света свечей. Только редкие бра у стен, узкие окна и дворцовая тишина, в которой любой шаг кажется слишком громким.

Арманд Грей не пошёл за ними.

Умный.

Дал первым словам прозвучать без свидетелей.

Рейнар остановился только у ниши с тёмным окном.

И повернулся к ней.

Не сразу заговорил.

Просто смотрел.

Слишком долго.

Слишком тяжело.

— Что? — спросила Алина первой.

— Вы понимаете, что сделали?

— Да. Разозлила половину совета.

— Больше.

— Тогда продуктивный вечер.

Он выдохнул через нос.

Медленно.

И именно это движение, это короткое, почти невидимое усилие не сказать что-то резкое, вдруг оказалось страшно живым.

— Я велел вам войти со мной, а не объявлять войну снабжению империи.

— Вы плохо формулировали приказ.

— А вы, как всегда, решили, что поле слишком маленькое, и расширили его сами.

— Потому что они уже держали на столе карты Бранного и отчёты по складам. Значит, это поле и так было моим.

Он шагнул ближе.

На одно движение.

Но в его случае и одного хватало.

— Моим тоже.

— Я знаю.

Тихо.

Честно.

И именно это, кажется, сбило его сильнее любого спора.

Потому что на миг жёсткость в лице дрогнула, а через связь — быстро, ярко — проскользнуло не раздражение. Что-то другое. Тяжёлое, почти жаркое, от чего у неё мгновенно стянуло низ живота и стало невозможно нормально дышать.

Проклятая связь.

Проклятое время для неё.

Она первой отвела взгляд.

И увидела, что в тёмном стекле напротив отражаются они оба слишком близко. Слишком вместе. Опасно даже для пустой галереи.

— Вы ранены, — сказала она резко, лишь бы сбить это.

— А вы опять меняете тему.

— Потому что она кровит через рубаху.

Он машинально посмотрел вниз.

Да.

Под чёрной тканью у бока уже проступила свежая тень.

От злости у неё чуть не потемнело в глазах.

— Прекрасно. Значит, пока я наживала нам врагов, вы решили заодно разойтись по шву.

— Не драматизируйте.

— Я врач, а не поэт, чтобы драматизировать. Я констатирую.

Уголок его рта вдруг дрогнул.

Настояще.

Очень коротко.

Почти улыбка.

И вот это было совершенно нечестно после такого зала, такого разговора и такой крови.

— Что? — зло спросила она.

— Ничего. — Он смотрел уже иначе. Усталость. Гордость. Тёмная, почти опасная привязанность, которую ни один из них пока не собирался называть вслух. — Просто вы сейчас звучите так, будто уже привыкли распоряжаться мной.

— Не льстите себе. Я всего лишь не люблю, когда полезные мужчины текут кровью без разрешения.

Он замер.

На полудара сердца.

И через связь в неё ударило такое быстрое, низкое, тёмное удовольствие, что она едва не выругалась вслух.

Плохо.

Очень плохо.

Она разозлилась уже не на него — на себя.

На тело.

На связь.

На то, что именно сейчас, после прямой политической драки, после унижения и победы, после того как его имя легло рядом с её словами, мир почему-то решил напомнить ей ещё и о том, что он мужчина. Живой. Близкий. И уже слишком глубоко в ней сидящий для простой осторожности.

— Пойдёмте, — резко сказала она. — Перевяжу вас, пока вы не решили истечь благородством прямо под портретами своих предков.

Он не пошевелился.

— Алина.

Она вскинула голову.

Он назвал её так не впервые.

Но впервые — здесь. В столице. После совета. После того, как рядом больше не было ни Бранного, ни поля, ни дороги. Только камень дворца и то, что между ними уже не помещалось в рамки удобного брака.

— Что? — тихо спросила она.

— Сегодня вы вошли в комнату, где вас ждали как слабое место. И вышли оттуда как угроза.

Сердце ударило сильно.

Глупо.

Слишком.

Потому что никакая похвала не должна была звучать так опасно в его голосе.

— Это комплимент? — спросила она.

— Предупреждение.

— Поздновато.

— Да.

Они смотрели друг на друга так, как не должны были смотреть в пустой галерее дворца, где у стен всегда есть уши, а у теней — хозяева.

И именно в этот момент в конце коридора раздались шаги.

Спокойные. Неторопливые. Знакомые.

Селина.

Она появилась из полутьмы так, будто не шла — вытекала из неё. Тёмное платье, идеальная осанка, лицо слишком спокойное для женщины, которая явно ждала их здесь не случайно.

— Я вижу, совет прошёл плодотворно, — сказала она.

Алина ничего не ответила.

Не сразу.

Потому что увидела главное: взгляд Селины скользнул по ним не как у светской знакомой. Не на его раненый бок, не на её ожерелье, не на выражения лиц.

На расстояние между ними.

Очень внимательно.

Слишком внимательно.

И в ту же секунду ожерелье на шее Алины стало ещё теплее.

Словно кто-то невидимый за нитями дворца наконец учуял именно то, что искал.

Глава 44. Тот, кто убивал Аделаиду

Ожерелье на шее Алины стало теплее не резко.

Хуже.

Так, будто чьи-то тонкие, терпеливые пальцы наконец нащупали верную жилу и теперь медленно вели по ней ногтем.

Селина это заметила.

Не могла не заметить.

Её взгляд скользнул ниже — к чёрному золоту, к вырезу платья, к слишком близкой тени Рейнара рядом, — и в глазах мелькнуло что-то, не похожее ни на ревность, ни на привычное высокомерие.

Узнавание.

— Значит, всё-таки успели, — тихо сказала она.

Рейнар мгновенно стал жёстче.

— Выбирайте слова осторожнее.

— Я как раз выбираю их очень тщательно. — Селина перевела взгляд на Алину. — Если вы хотите узнать, кто именно убивал прежнюю Аделаиду, стойте здесь и дальше. Если хотите понять — идёмте за мной. Сейчас.

Коридор вдруг стал уже.

Тише.

Опаснее.

Алина чувствовала это почти кожей: пустая галерея, чужие уши за стенами, ещё тёплое ожерелье на шее, Рейнар рядом — тёмный, собранный, уже готовый рявкнуть “нет”. И Селина — красивая, безупречная, слишком спокойная для женщины, которая только что бросила на мрамор такую фразу.

— Это