class="p1">Очередь замерла. Даже дед Семёныч перестал бормотать.

— Сержант Комаров! — прорезал тишину резкий голос. — На построение, живо!

Прапорщик Семёнов стоял в дверях. Глаза красные от бессонницы, но во взгляде — что-то похожее на стыд. Он знал их отца. Служили вместе.

— Комаров, у тебя не стройбат, а очередь голодных. Ведёшь себя как...

Сержант нехотя отступил. Но перед уходом наклонился к Максиму.

— Ещё встретимся, щенки.

И Артём знал — этот человек не шутит.

Семёнов проводил взглядом своих подчинённых, кивнул братьям.

— А вы ешьте быстрее.

Когда военные ушли, Максим выдохнул. Провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину.

— Он ведь не забудет, — тихо сказал Артём.

Максим посмотрел вслед Комарову.

— Я тоже.

Затем повернулся к брату, и взгляд на секунду стал другим.

— Прости, брат. Я не мог не заступиться.

***

После завтрака общая уборка. Дневальные распределяли работы: кто-то мыл полы в жилых блоках, кто-то чистил туалеты, кто-то помогал на кухне. Братьям Кольцовым обычно доставалась работа с генераторами — отец научил их разбираться в технике.

Генераторная находилась в самом низу, в утробе бункера. Здесь гудение было таким сильным, что закладывало уши. Максим проверял уровень масла в основном дизеле, Артём протирал контакты на распределительном щите.

Артём положил ладонь на корпус генератора. Металл был тёплый, почти горячий. Вибрация проходила через пальцы, поднималась по руке. После ледяного кошмара сна это тепло казалось чудом. Генератор был живой — дышал, грелся, работал. В отличие от мамы в его сне.

Максим поднял канистру с маслом, тяжёлую, литров на двадцать. Не дал Артёму даже попытаться помочь. Сам залил, сам убрал на место.

Всё ещё видит во мне малыша. Артём наблюдал, как брат легко управляется с тяжестями. Отец бы так же делал. Всегда брал самое трудное на себя.

К десяти утра объявили общее построение. Все гражданские собрались в большом зале. Военные выстроились отдельно, у стены. Майор Воронов поднялся на импровизированную трибуну — ящики из-под патронов, накрытые брезентом.

Воронов выглядел уставшим. Глубокие морщины прорезали лицо, волосы поседели за эти два месяца. Но спина прямая, голос чёткий.

— Товарищи. У меня хорошие новости.

По залу прошёл шелест. Хорошие новости? Здесь?

— Сегодня ночью нам удалось установить устойчивую радиосвязь. Отвечают Москва, Екатеринбург, Сочи, Владивосток и ещё шесть городов. Мы не одни.

Тишина взорвалась. Кто-то всхлипнул. Кто-то закричал «Ура!». Женщина рядом с Артёмом упала на колени, закрыв лицо руками.

— Температура продолжает расти по всей стране, — продолжил Воронов, дождавшись, пока шум утихнет. — Это... это хорошо. Значит, скоро можно будет выйти на поверхность без риска замёрзнуть.

— А наши родные? — крикнул кто-то из толпы. — Списки выживших есть?

— Работаем над этим. Все города начинают регистрацию выживших. Нам тоже предстоит это сделать.

Братья переглянулись. Максим стиснул челюсть.

Воронов спустился с трибуны. Усталой походкой направился к выходу, но у двери его ждал адъютант, лейтенант Петров. Артём шёл мимо за водой для генераторной, услышал их разговор.

— Товарищ майор, Москва требует полные списки к концу недели. Имена, возраст, специальности, состояние здоровья...

— Знаю, Петров. — Воронов остановился, помассировал переносицу. — Слушай... Я понимаю, как это выглядит — снова списки, снова контроль.

— Но это же для организации помощи, товарищ майор.

— Да. Конечно. Но без системы распределения пайка начнётся мародёрство. Слышал, что в другом бункере было? Резня за банку тушёнки.

Воронов говорил тихо, но Артём слышал каждое слово.

— Я не хочу превращать людей в номера, но... — Воронов потёр переносицу, замолчал. — Иногда без порядка начинается резня. Ты сам видел.

Голос стал совсем тихим.

— И я не знаю, как иначе.

Пауза. Только капель с потолка звучала в тишине, как счётчик времени.

Списки. Артём сжал жетоны под майкой. Сначала запишут, потом разделят. Сильные на склад, слабые на кухню. А если разделят нас с Максом? Если его заберут охранять периметр, а меня чистить картошку?

Воспоминания из уроков истории всплыли сами собой. ГУЛАГ. Распределение по баракам. По полезности.

Взрослые опять будут решать, кто человек, а кто просто пара рабочих рук. Как в лагерях было... как в учебниках истории писали.

***

К обеду температура поднялась ещё на два градуса. Термометр у входа показывал плюс двадцать два.

В марте.

В Сибири.

По бетонным стенам поползли влажные разводы, причудливые карты несуществующих континентов. В углу столовой обнаружили мешок картошки, о котором все забыли.. Теперь оттуда несло сладковатой гнилью. Вонь расползалась по всему помещению, смешиваясь с запахом немытых тел и хлорки.

А потом Артём увидел её.

Муха.

Обычная комнатная муха села на край его тарелки. Артём замер, глядя на насекомое с почти суеверным ужасом. Откуда муха в марте? Откуда муха в бункере, который два месяца был ледяным склепом?

Муха почистила лапки, взлетела, покружилась над столом. За ней появилась вторая.

— Макс, — Артём толкнул брата локтем. — Смотри.

Максим проследил за его взглядом. Нахмурился.

— Мухи. Ну и что?

— В марте, Макс. В марте!

До старшего брата дошло. Если мухи проснулись, если личинки, пережившие мороз в подвалах, начали развиваться, значит...

— Трупы, — дед Семёныч за соседним столом уронил ложку. — Скоро оттают... Миллионы трупов... Я же говорил...

В тот день Артём впервые увидел, как выносят тело. Двое санитаров несли носилки, накрытые простынёй. Из-под ткани торчала худая рука старика. Кто-то из блока Б. Туберкулёз или сердце — какая разница?

Артём смотрел, как носилки исчезают в коридоре, и думал: Умереть здесь, в бетонной коробке. Как крыса в подвале. Даже солнца не увидев напоследок.

Вечером братья получили новое задание: вынести мусор на поверхность. Обычно эту работу делали штрафники, но сегодня их не хватало. Слишком многие слегли с простудой, которая в условиях бункера легко переходила в пневмонию.

— Только без фокусов, — предупредил дневальный. — Вынесли и сразу назад.

Максим кивнул. Спокойно, равнодушно. Но Артём заметил, как дёрнулся уголок его рта. План созревал.

***

Тяжёлая стальная дверь открылась с гулким лязгом. Дневной свет ударил в глаза. Яркий, почти болезненный после полумрака бункера. Артём зажмурился, потом медленно открыл глаза, давая им привыкнуть.

Мир изменился.

Снег исчез, обнажив то, что скрывал два месяца. Груды мусора, брошенные машины, обломки чьих-то жизней. И...

Запах ударил в ноздри. Сладковатый, тошнотворный. Не просто тухлый, а приторный, как от перезрелых фруктов на солнце. У ограды завода лежали