Видно, что не спал сутками.

— Граждане. Буду краток. Выжило... двести тысяч из двух миллионов в крае. Пятнадцать процентов... по стране. Электричество восстановим — первая группа на Артёмовской ТЭЦ. Кто может помочь — записывайтесь.

Из толпы крикнули.

— А что с температурой? Почему так тепло?

Полковник замер. Смотрел куда-то поверх голов, будто искал ответ в февральском небе. Потом очень тихо, почти себе под нос.

— Не знаю. Просто хочу, чтобы дети пережили это.

Развернулся и спустился с грузовика.

Толпа молчала. Даже дети перестали плакать. Все смотрели на его спину.

Долгая пауза. Ветер донёс запах талого снега.

Потом, уже у самой палатки, обернулся.

— Берегите детей.

Два слова. И ушёл.

***

Вдруг прямо у стола регистрации раздался глухой удар. Пожилая женщина рухнула лицом вниз. В толпе заволновались, но никто не двинулся. Все устали от чужих бед.

Антон среагировал первым. Бросился к женщине, перевернул. Следом — ещё несколько человек. Среди них... Степан.

Вместе подняли, понесли в тень к палатке. Кто-то принёс воду. Кто-то обмахивал документами. Но большинство просто переступало через место, где она упала. Спешили занять освободившееся место в очереди.

— Давление, — определил кто-то из врачей. — От жары. В её возрасте...

Женщина пришла в себя. Смотрела мутными глазами, бормотала.

— Внучку ищу... Машенька... Пять лет... Голубое пальтишко...

Никто не знал никакой Машеньки. Но все кивали, обещали.

— Найдём. Обязательно найдём.

Антон и Степан стояли рядом. Только что вместе несли человека. Без слов, без договорённостей. Просто потому, что надо.

— Вы записались в добровольцы? — спросил Степан.

— Пока ещё нет.

— Я записался. В группу по расчистке. Может... вместе?

Антон кивнул. Почему нет? Мёртвые трупами не воскреснут. Но хоть живым помочь можно.

***

27 февраля | Дом мёртвых

Решение пришло утром.

— Схожу домой, — сказал Антон за завтраком. — Документы забрать, фотоальбомы.

— Тош, но там же... — Надя не договорила.

— Знаю. Трупы. Их всё равно нужно вынести. Соседи же.

— Тогда, я с тобой.

— Не надо... Я сам.

— Так! Мы вместе прошли через всё! И это пройдём.

Детей оставили на детской площадке при пункте сбора. Там организовали что-то вроде детсада. Лена осталась присматривать за младшими.

Шли молча. Город изменился. Снег сошёл, обнажив следы катастрофы.

Их дом выглядел мёртвым. Окна тёмные, некоторые выбиты. У подъезда — лужа талой воды.

Дверь открылась со скрипом. Запах ударил сразу: сладковатый, тошнотворный. Начальная стадия разложения.

В квартире на четвертом этаже — баба Лида лежала так же, как месяц назад. Только теперь оттаяла.

Работали молча. Антон взял за плечи, Надя — за ноги. Вынесли во двор. Положили аккуратно, прикрыли лицо её же платком.

В квартире Михалыча дверь была закрыта. Пришлось выбивать. Он сидел в кресле у окна. Будто просто заснул, глядя на улицу. Если не смотреть на цвет кожи.

Вынесли и его. Положили рядом с бабой Лидой.

К Кравченко попасть не смогли...

Потом нашли картонку, написали.

«Лидия Васильевна Кошкина, 72 года. Михаил Семёнович Снегирёв, 68 лет. Соседи.»

В свою квартиру зашли быстро. Всё покрыто плесенью от влаги.

Взяли только самое необходимое. Документы из сейфа. Флешку с семейными фото. Антон постоял у своего рабочего стола. Ноутбук, мониторы, клавиатура. Инструменты прошлой жизни. Теперь просто хлам.

— Пойдём малыш, — Надя тронула за плечо. — Здесь больше нет нашего дома.

— Да, я просто... — грустно сказал Антон. — Пошли скорее к детям.

***

28 февраля | Выбор

Утром температура достигла плюс двадцати. В феврале. Люди ходили в футболках, но никто не радовался. Все понимали: это неправильно. Это страшно.

Экстренное объявление прогремело из всех динамиков.

«Внимание! Организуется эвакуация в Хабаровск! Там температура плюс пять! Автобусы завтра в шесть утра! Количество мест ограничено! Запись в палатке номер три!»

Паника. Толпа ринулась к палатке. Все хотели уехать туда, где прохладнее. Где ещё есть шанс.

Семья собралась в выделенной им комнате. Бывшее здание военкомата, переоборудованное под временное жильё.

— Может тоже поедем? — Надя схватилась за эту надежду как утопающий за соломинку.

Антон сидел у окна, смотрел на город. Наконец заговорил.

— Я не верю им. Но я не знаю, что делать.

Честные слова. Он всегда знал, что делать. Всегда был план. А теперь...

Марк достал солдатика, повертел в руках.

— Солдатик молчит.

— Он боится? — спросила Надя.

— Не знаю. Он ничего не говорит.

Лена прижала к себе Бади.

— Куда вы, туда и мы.

Катя смотрела на часы. Стрелки дёргались, будто спотыкались о невидимые препятствия.

Решили остаться. Не из героизма. Из-за усталости от обещаний, которые оборачиваются ловушками.

***

Последняя запись Алисы. Она сидела на подоконнике, грызла карандаш. Потом начала писать, быстро, будто боялась не успеть.

«28 февраля 2027. +22°C ночью. Комары в феврале.

Животные умирают от жары. Механические часы врут.

90% людей умерли от холода.

Сколько умрёт от жары?

Родители вынесли трупы соседей. Не из благородства —

из страха, что летом запах будет невыносим.

Летом в марте.

Я боюсь забыть их лица. Подружек. Бабушку Лиду. Дядю Михалыча. Павла.

Игоря, который сжёг себя ради нас. Дедушку Василия.

Солдатик Марка больше не говорит.

Солдатик просто молчит. Марк не знает, что это значит.

Сегодня Катя улыбнулась.

Первый раз — просто так, без причины.

P.S. Бади поймал комара. В феврале.

Даже кот понимает: нормальности больше нет.

Но семья есть.»

***

Ночь. Плюс двадцать два. У окна кружились насекомые.

Антон не мог спать. Вышел на крыльцо. Там уже стоял Степан, курил.

Молча встали рядом. Смотрели на небо Владивостока. Там полыхали странные всполохи: то ли зарницы, то ли северное сияние. Неправильные цвета для февраля. Неправильные для этой широты.

— Красиво, — сказал Антон.

— Страшно, — ответил Степан.

Помолчали.

— Как ты думаешь, всё будет хорошо?

— Десять процентов выжили в холоде.

— А в жаре?

— Другие десять.

Степан затушил окурок о перила.

— Завтра кормить детей.

Вернулись в здание. Антон прошёл мимо детской комнаты. Остановился — оттуда доносился смех. Тихий, приглушённый, но узнаваемый. Марк и Катя о чём-то шептались, хихикали.

Заглянул. Катя держала часы у уха.

— Дядя Антон, они остановились. Совсем.

— Это плохо?

Она улыбнулась. Странная улыбка для шестилетней девочки. Слишком взрослая, слишком понимающая.

— Не знаю. Они не тик-так больше.

Антон не нашёлся, что ответить.