дело ему нельзя. Я ещё раз с ним поговорю. Хотя бы затем, чтобы избежать лишних неприятностей с Хармсеном. Боюсь, он и без того не даст нам передохнуть.

Кнеппер рассмеялся.

— В этом я тоже не сомневаюсь.

— Полагаю, тело погибшей уже везут в Киль, в судебную медицину? — спросил Йохен, обернувшись к Зеебальду.

— Да. Мы извлекли её из песка, когда прибыли ваши коллеги из криминалистической лаборатории. На месте преступления они всё равно уже мало чем могли помочь. К тому же вода снова начала прибывать.

— А кроме бумажника вы больше ничего не нашли?

— Ничего заслуживающего внимания. Пробитую надувную игрушку, какой-то мусор в урне, детский ботинок весь в дырах… Можно тебя кое о чём спросить?

Йохен пожал плечами.

— Конечно. О чём?

— Каково это — постоянно иметь дело с жертвами насильственных преступлений? С трупами, которые порой так изувечены, что на них трудно смотреть. К этому привыкаешь? Черствеешь? Для нас и сегодняшнее утро оказалось тяжёлым испытанием. У меня до сих пор перед глазами стоит та несчастная женщина. Анни я о таком рассказывать не могу — иначе она потом неделями не уснёт.

Это был один из тех вопросов, которые Йохену — да и, наверное, любому сотруднику убойного отдела — задавали часто. И ответить на него было чертовски трудно.

— Стараешься не видеть в жертве человека, которым она когда-то была. Смотришь только на тело — как на источник возможных улик, которые помогут найти убийцу. Но… получается не всегда.

— Хармсену, наверное, вообще всё равно, — буркнул Кнеппер. — Сегодня утром он был просто ледяной.

Йохен задумчиво посмотрел на него, хотя думал сейчас не о молодом полицейском, а о Хармсене.

— Не думаю. Никому не бывает всё равно. И ему тоже.

Хотя полной уверенности у Йохена не было.

Некоторое время они молчали. Потом Кнеппер откинулся на стуле и принялся раскачиваться на задних ножках, как подросток.

— Ну давай, спроси уже, — с ухмылкой подзадорил он старшего коллегу.

Зеебальд отмахнулся.

— Что? Да ну… ерунда.

— Нет, спрашивай. А то я сам.

Йохен перевёл взгляд с Зеебальда на Кнеппера, по-прежнему ничего не понимая.

— О чём именно? Что он должен у меня спросить?

— Ребята из криминалистики пару раз называли кого-то питбулем. Я сразу понял, что речь о Хармсене. Фите не поверил. Так что скажи: Хармсена и правда зовут Питбулем?

Йохен невольно усмехнулся. С одной стороны, ему было важно сохранять верность напарнику, даже если тот временами вёл себя по-идиотски. С другой — немного посудачить о нём тоже было приятно.

Это прозвище было ещё вполне безобидным по сравнению с тем, что о Хармсене можно было подумать или сказать.

— Полной уверенности у меня нет, но я и сам слышал, как его так называли. Так что вполне возможно.

Кнеппер с размаху хлопнул ладонью по столу.

— Ага! Вот видишь! Я так и знал. Ему подходит. Вцепится — и уже не отпустит. Совсем как бойцовый пёс. Ты потому и не захотел спорить, да?

У Йохена зазвонил мобильный. Хармсен.

Он просил забрать его с того самого места, где они расстались.

Йохен убрал телефон в карман куртки и поднялся.

— Мне пора. Хармсен ждёт.

Йохен увидел, как у Кнеппера исказилось лицо, и ещё прежде, чем молодой полицейский оскалил зубы и громко гавкнул, понял, что сейчас последует:

— Гав!

ГЛАВА 13

— Мы пришли.

Дамеров остановился и указал на длинный ряд деревянных свай, уходивших в море под прямым углом к береговой линии. Примерно три четверти их уже скрывала вода, а самые дальние едва выступали над поверхностью — всего на несколько сантиметров.

— Вон там, у одной из крайних свай, был привязан мужчина. Он сидел, так что прилив не представлял для него опасности: вода не поднялась бы даже до воротника. А его невесту рядом закопали в песок по самую голову. Сейчас там около метра глубины.

Чтобы Юлия расслышала его сквозь вновь усилившийся ветер, ему пришлось говорить громче.

Она не могла отвести глаз от места, на которое он указывал. Ничего примечательного там не было, и всё же этот клочок моря странно завораживал и вызывал у неё холодную дрожь.

— Откуда вы так точно всё знаете?

— Я мало с кем здесь общаюсь. Но один из этих немногих — полицейский.

— Понимаю.

Юлия всё так же смотрела туда, не в силах оторваться.

— Если подумать… ведь прошло всего несколько часов.

Дамеров тоже перевёл взгляд на сваи.

— Странное чувство, правда? Сознавать, что там, прямо перед нами, один человек лишил жизни другого.

Он ненадолго умолк, потом продолжил:

— Мы смотрим на то же, на что смотрел убийца. Между ним и нами возникает невольная общность. Поэтому и у нас появляется связь с этим преступлением. И убийца в каком-то смысле получает к нам доступ.

Он говорил спокойно, почти бесстрастно, и от этого его слова действовали ещё сильнее.

— Думаю, именно это и делает ситуацию такой необычной. Убийца касается нас даже спустя несколько часов.

Юлия отвела взгляд от моря и посмотрела на Дамерова.

— От ваших слов становится жутко.

— И, пожалуй, это естественно. В таких обстоятельствах страх не вреден. Во всяком случае, пока убийцу не поймали.

Юлия вдруг подумала, что Дамеров действует на неё почти так же, как и это место. От него тоже исходило странное притяжение — нечто совсем ей незнакомое, необъяснимое. Он притягивал её, завораживал.

Нет, дело было не в влечении. Тут было что-то другое. Что-то, чему она сама не могла подобрать названия.

— Вам холодно?

— Немного.

На самом деле это было ещё мягко сказано. Она уже давно чувствовала, как холод просачивается под куртку и медленно, исподволь овладевает всем телом.

— Я живу совсем рядом. Не хотите зайти на горячий чай? У меня есть превосходные цейлонские сорта.

— Очень любезно с вашей стороны, но скоро стемнеет. Вы ведь сами сказали: пока этого типа не поймали, лучше соблюдать осторожность. Мне бы хотелось вернуться засветло.

— Ну что вы. Разумеется, потом я вас провожу. И пойдём через деревню.

Юлия чуть качнула головой. Пойти домой к совершенно незнакомому мужчине? А потом позволить ему провожать себя в сумерках?

Конечно, Дамеров совсем не походил на психопата, убивающего женщин, но… разве такие вещи бывают написаны на лице?

— Ах