— Нет, конечно. Её больше нет, Римия. Не то что бы герехтеры поощряют обман, но… Однажды твоя судьба пошла по ложному пути. Не так важно сейчас, что послужило тому причиной, но… считай, мы просто восстанавливаем справедливость.

Так я и оказалась в Арлексе. Дорога заняла не меньше десяти часов, плюс один дополнительный час на мой маленький нелепый каприз — я доплатила кучеру из своего кармана и упросила его заехать на небольшое кладбище, расположенное неподалёку от моего бывшего дома. Кладбищенский служитель оказался угрюм и трезв, на золотой хорр в моих руках покосился недоверчиво и к моему величайшему изумлению, отрицательно покачал головой. Вообще-то, мероприятие было изначально обречено на провал — вряд ли отчим стал бы заниматься обустройством могилы матери, так что шансы отыскать её среди множества безымянных захоронений были невелики. Зато здесь же располагалась могила отца, и о её-то местонахождении я и стала спрашивать не в меру подозрительно насупившегося служителя. С тех пор, как я была здесь последний раз, прошло не меньше четырнадцати лет, и на моей памяти это был просто земляной холмик с каменной плитой, полагавшейся каждому военному. Однако, торопливо пробираясь за служителем по узким подмёрзшим тропинкам, я и представить себе не могла того, что увижу в итоге: скульптуру плачущего ангела, держащего в вытянутых руках два оторванных окровавленных крыла. Скульптура была изумительна, и я не сразу поняла главное: под ней располагалась уже не одна, а целых две ухоженных могилы, аккуратно обнесенных деревянным заборчиком. Имена отца и матери были высечены на камне.

Я опустилась на предусмотрительно поставленную скамеечку, не зная, что и думать. Представить себе гойдела Лихаэра, потратившегося на памятник, похоронившего мать рядом с её первым мужем, было немыслимо, но кто мог заняться этим всем, да ещё и в такие короткие сроки? Служитель, и без того сердитый, как разбуженный Чорай, на мои вопросы только замычал что-то невнятное, а я двинулась обратно к экипажу, уверенная, что никогда не разгадаю эту загадку.

* * *

Новая жизнь захватила меня, как водоворот, но в чём-то все сложности и новшества действительно были к лучшему: не так много времени и сил оставалось на переживания и тревоги. А ещё — на сожаления. Особенно вот такими долгими зимними вечерами, когда я уже отвела свои занятия, чаще всего больше напоминавшие дружеские беседы и перепалки, нежели классические школьные уроки.

В Арлексе было около восьмидесяти детей, и ни один из них не мог похвастаться простой или счастливой судьбой. Узнавая кое-какие подробности их жизни от наставников, нянь и преподавателей, я порой чувствовала, что волосы дыбом встают. Внезапно оказалось, что то, что проделывал со мной отчим, далеко не самое страшное. Многие мои юные воспитанники, не только девочки, но и мальчики, пережили насилие со стороны взрослых, многие вообще не знали ничего другого, кроме насилия, побоев, боли, ненависти и голода. Большинство, оказавшись на пороге Арлекса, нуждались в лечении, иногда оно оказывалось бессильно перед следами застарелых побоев, ожогов и обморожений. Напуганные, обозлённые на весь мир, не знающие другой жизни, эти дети поначалу казались мне непробиваемыми камнями, засохшей глиной, из которой уже не вылепить ничего прекрасного, ничего живого. Порой в их поведении день за днём, фаза за фазой ничего не менялось к лучшему. Они дрались до крови, таскали с кухни еду, сквернословили и не желали учиться, лечиться, впитывать то животворное тепло, которое готовы были дать им взрослые, собранные под крышей Арлекса, к счастью, в большинстве своём гуманные и терпеливые люди. Но даже те немногие исключения, с которыми я столкнулась, те обиженные и обожженные, иногда снаружи, а чаще внутри дети, которые внезапно начинали улыбаться, задавать вопросы и играть в учителей и учеников, а не пьяных родителей и наказанных ими отпрысков, окрыляли, как оказалось, невероятно. Неожиданно оказалось, что я, тепличная изнеженная орхидея, могу справляться с самыми строптивыми из своих учеников: наверное, сказывался полученный на псарне гойдела Лихаэра опыт. Как и собаки, эти дети больше чувствовали, чем понимали. Приходя к ним, стоило отставить страх, неуверенность и притворство, страха они не прощали, как и заискивания, зато ценили прямоту и деловитость. Это оказалось вполне реальным, во всяком случае, для меня.

Я напрасно опасалась, что имеющихся знаний окажется недостаточно — их было даже с избытком. Никаких сложных задач этим детишкам не требовалось, самое главное было познакомить их с цифрами, научить арифметическим действиям и простейшему счёту, преодолевая неумение сосредоточиться на чём-либо, неусидчивость, а иногда и полнейший протест в отношении любого вмешательства посторонних взрослых в их маленькое устоявшееся бытие. День за днём я придумывала для них что-то новое, задачи, приближенные к их реальности, пытаясь заинтересовать, достучаться до сердцевины этих обиженных на целый мир «камушков».

Преподавателей в Арлексе было восемь, в том числе, разумеется, местный санктус, рассказывавший детям об Изначальном, небесном устройстве, Книге Истины и заповедях. Все, за исключением меня, конечно же, работали там как минимум года три. За громким названием «преподаватель словесности» скрывалась такая же простейшая — и одновременно невероятно сложная — задача: научить детей хотя бы читать и писать. Учебные классы располагались на первом этаже, на втором и третьем были жилые комнаты детей и ночных воспитателей, а у меня была комнатка в небольшой пристройке, где на первом этаже находилась кухня. Самук Грай, как и многие другие, непосредственно в приюте не проживал. В один из первых дней, когда я начала свой нелегкий преподавательский путь, я с ним и познакомилась. Урок закончился, проследив взглядом за выходящими за наставником из аудитории парами детьми и дождавшись, пока за ними закроется дверь, я обессиленно опустилась на пол и закрыла лицо руками. Если бы не благодарность к магистру Эйгону, сбежала бы немедленно. Даже самые младшие, шестилетние дети, которых язык не поворачивался назвать «малышами», изводили меня болтовнёй, выкриками и демонстративным нытьём, меня давно отвыкшую от мысли, что можно кому-то давать отпор. Я сидела на полу, обхватив ноги руками, чувствуя себя крошечным бесформенным комочком, слепленным из усталости и растерянности, когда дверь приоткрылась и в аудиторию заглянул светловолосый мужчина лет тридцати пяти, высокий, крепкий, широкоплечий. Увидев меня, он забавно округлил глаза светлые глаза.

— Леди…

Голос у него был приятный, низкий, рокочущий.

Я торопливо подскочила, отряхивая и поправляя юбку.

— Гойда. Гойда Римия. Извините…

Сама не знаю, за что мне захотелось извиниться, но мужчина и не думал в чём-либо меня обвинять.

— Всё в порядке? Зовите меня Самук, гойда, я, по всей видимости, ваш собрат по несчастью —