class="p1">У двери комнаты смотрителя мы остановились все.

Она находилась в дальнем коридоре под часами. Коридор был узкий, с деревянными панелями и тремя тусклыми фонарями. Часы над дверью стояли. Стрелки показывали без четверти два. Я спросила у Марты время.

— После девяти, — ответила она.

— Давно стоят?

— С ночи, когда не вернулся Борей.

Злата Корень, шедшая за нами, побледнела, но не ушла.

Дверь была тёмная, крепкая, с медной ручкой. На ней не висело печати, но я почувствовала тот самый запах перед грозой, который был на центральном перроне. Острый, терпкий, с привкусом железа.

— Ключ? — спросила я.

Пахом нехотя протянул связку.

— Этот не откроет.

— Почему?

— Никому не открывает.

Я вставила ключ.

Он повернулся до половины и встал.

Дверь не шелохнулась.

— Видите? — сказал Пахом с мрачным удовлетворением.

Я убрала руку с ключа, но не отошла. Если это комната смотрителя, там могут быть документы Наяры. Или следы Борея. Или объяснение, почему Наяра три недели назад закрывалась здесь одна.

— Наяра Локс, назначенная хозяйка станции, — произнесла я, как у кассы.

В коридоре стало холоднее.

Часы над дверью вдруг тикнули.

Один раз.

Потом ещё.

Стрелка дрогнула и сдвинулась на минуту.

Злата всхлипнула, прижав ладонь ко рту.

Дверь осталась закрытой.

Но из-под неё выскользнул маленький прямоугольник бумаги. Он проехал по полу и остановился у носка моего ботинка.

Я наклонилась.

— Не берите голыми руками, — предупредила Марта.

Я замерла.

— Почему?

— Комната смотрителя иногда возвращает не бумаги, а воспоминания.

Звучало так, что проверять не хотелось.

Тимон молча протянул мне свою рабочую перчатку. Я надела её и подняла бумагу.

Это была багажная бирка.

Старая, потемневшая, с оборванным шнурком. На одной стороне стоял номер: 3-17. На другой — размазанные буквы.

«Северный рейс. Вагон...»

Дальше пятно.

Третий вагон.

Я почувствовала, как все смотрят на бирку, а коридор вокруг стал ещё уже.

— Эта вещь была у Борея? — спросила я у Златы.

Та качнула головой.

— Не знаю. Но номер его рукой. Он всегда писал семёрку с крючком.

Марта приблизилась, не касаясь бумаги.

— Три-семнадцать. Это не пассажирская бирка. Это багажная линия.

— Та, которую Наяра велела закрыть?

— Да, — сказал Тимон. — И если бирка вышла из комнаты смотрителя сейчас, значит, станция тоже помнит тот вагон.

Я посмотрела на закрытую дверь.

Внутри что-то скрипнуло. Не громко. Скорее, как половица под шагом. Но по спинам людей прошла волна.

— На сегодня хватит, — сказала Агата.

Никто с ней не спорил.

Мы вернулись в зал ожидания. Уже стемнело окончательно. За окнами снег ложился плотнее, фонари на платформе расплывались мутными пятнами. Агата добилась от печи огня и теперь в зале стало хотя бы можно дышать без ощущения, что лёгкие превращаются в лёд. Люди постепенно расходились: кто в посёлок, кто в служебные комнаты, кто на платформу проверять запоры.

Я осталась у стола возле кассы.

Передо мной лежали: список ключей, первые жалобы, лист долгов, бирка 3-17, обрывок записи Наяры, папка Крамма и билет с пунктом «Дом».

Очень хотелось лечь прямо на этот стол и проснуться в своей квартире.

Вместо этого я открыла журнал жалоб и перечитала первые записи.

Из стены дует. Не платили за дрова. Касса не принимает старые долги. Вторая платформа дважды увела пассажиров к складу. В буфете пропали мешки крупы. В комнате смотрителя тикают остановленные часы. Третья платформа видна после прибытия северного рейса.

Каждая строка была мелкой, бытовой и одновременно вела в темноту.

Агата поставила рядом тарелку с горячей кашей. Не спрашивая, не предлагая, просто поставила и ушла обратно к буфету.

— Спасибо, — сказала я ей вслед.

— Ешьте, пока станция не передумала вас терпеть, — буркнула она.

Я улыбнулась краем губ и взяла ложку.

Еда оказалась простой, густой, чуть солёной. После дня, который начался на промёрзших досках и продолжился обвинениями, она казалась роскошью. Я ела небольшими глотками, потому что тело устало, но тепло медленно возвращалось под кожу.

Марта села напротив, положила перед собой путевой журнал.

— Я останусь сегодня на дежурстве у расписания.

— Почему?

— После прибытия назначенной хозяйки оно может выдать новый рейс.

— Вы так говорите, словно это уже бывало.

— Бывало многое. Не всё стоит рассказывать в первый вечер.

— Чтобы я спала спокойнее?

Марта подняла глаза от журнала.

— Чтобы вы вообще спали.

Я едва не сказала, что спать после всего вряд ли смогу, но тут из коридора пришёл Тимон с двумя одеялами.

— Ваша комната готова, — объявил он. — Если готовностью считать отсутствие снега на подушке.

— Роскошно.

— Я тоже так сказал. Агата велела не издеваться над начальством до утра.

— А вы?

— Я сказал, что начальство ещё не доказало, что оно начальство.

— Справедливо.

Он поставил одеяла на край стола и заметил бирку 3-17. Весёлость ушла из его лица.

— Уберите её на ночь, госпожа Локс.

— Почему?

— Багажные бирки любят дорогу. Если оставить, может вернуться туда, откуда пришла.

— В комнату смотрителя?

— Или в вагон.

Я сразу убрала бирку в шкатулку. Замок сундука, стоявшего у стены, довольно щёлкнул, когда я спрятала шкатулку внутрь, словно одобрял осторожность.

К полуночи, если верить нормальному времени, зал почти опустел.

Но станция не спала.

Старые балки потрескивали. Печь в буфете ворчала, принимая поленья. Где-то под потолком капала вода в ведро. Наружные фонари шипели на ветру. Расписание над кассой время от времени меняло пустые строки, выводя бессмысленные, на первый взгляд, сообщения:

«Ожидание продлено». «Путь не закрыт». «Хозяйка внесена».

Последнее меня тревожило больше остальных.

Внесена куда?

В список служащих? В книгу долгов? В память станции? В ловушку?

Я сидела у стола с карандашом в руке и составляла план на утро: крыша, печи, список долгов по людям, разговор с Златой, попытка открыть комнату смотрителя, проверка багажной. На отдельном листе выписала имена тех, кто был на месте, когда Наяра приезжала три недели назад. Получилось мало: Марта, Злата, Пахом, возможно, Тимон, который тогда уезжал за грузом, и Агата, если верить её словам, весь день воевала с поставщиком муки.

Марта дежурила у доски расписания, стоя у стены с журналом в руках. Агата спала где-то за буфетом, хотя «спала» для неё, наверное, означало сидеть с закрытыми глазами и одним ухом следить за печью. Тимон ушёл проверять замки багажной.

Я наконец поднялась, собираясь идти в выделенную комнату, когда станция вздохнула.

Иначе назвать этот звук было невозможно.

Воздух в зале качнулся. Фонари вытянули пламя. Страницы журнала жалоб сами перелистнулись до чистого листа. Печь за буфетом погасла на миг и снова разгорелась.

Марта выпрямилась.

— К расписанию.

Я подошла к ней.