Мой каблук попал в щель между досками. Я едва не оступилась, но удержалась за поручень. Тимон с сундуком за спиной издал звук, очень похожий на сдержанное «вот и началось».

— Наяра Локс, — сказал сухой мужчина с фонарём.

Не приветствие. Проверка.

— Да, — ответила я.

Он поднял фонарь выше. Свет упал на моё лицо, потом на металлическую пластину с именем.

— Пахом Сверч, сторож.

— Сторож чего?

— Когда как.

За моей спиной Тимон кашлянул. Похоже, вопрос я задала слишком честный.

Пахом прищурился.

— Вы не узнаёте станцию?

Вот оно.

Первый камень.

Я могла бы сказать, что узнаю, и тут же провалиться на следующей подробности. Могла бы сослаться на усталость, удар, дорогу. Но Агата была права: слабых здесь обходят. А притворство без знаний — самая хрупкая слабость.

— После сегодняшнего происшествия я многое проверяю заново, — сказала я. — Начнём с простого. Кто из вас числится служащими станции?

Люди переглянулись.

Вопрос сбил их с обвинительной стойки. Ненадолго, но этого хватило.

— Мы все тут служим, когда надо, — буркнул подросток с лопатой.

— Мне нужны имена и обязанности.

— А раньше вам были не нужны, — сказала женщина в платке.

— Раньше станция пришла к тому, что я вижу перед собой. Значит, раньше было недостаточно.

Слова вышли жёстче, чем я хотела, но отступать было поздно. На лицах мелькнуло удивление. Не любовь. Не доверие. Просто трещина в ожидании, что Наяра начнёт приказывать по-старому или оправдываться.

Агата спустилась следом и поставила корзину на платформу.

— Хватит мёрзнуть и показывать характер, — бросила она местным. — Хозяйка хочет имена — называйте. Или потом не жалуйтесь, что вас опять записали не туда.

— А кто нас будет записывать? — спросил кто-то.

Я достала из папки чистые листы.

— Я.

И сразу поняла, что перо осталось в купе.

Тимон заметил мою паузу, покопался в кармане и протянул короткий огрызок карандаша.

— На Последней станции лучше всегда иметь при себе то, чем можно писать, ковырять лёд и отпирать упрямые щеколды.

— Универсальный инструмент?

— Самый надёжный после крепкого слова.

Я взяла карандаш.

Так на заснеженной платформе, под мигающими фонарями, начался мой первый список.

Пахом Сверч — сторож, ключи от наружных ворот и инструментальной лавки. Агата Вьюн — буфет, кладовая, печи. Тимон Клеш — багаж, носильщики, складские бирки. Марта Сквозняк — проводница, путевой журнал, связь с рейсами. Двое подростков — Федя и Рик — уборка платформы, дрова, посыльные поручения. Женщина в платке — Злата Корень, вдова бывшего смотрителя. При слове «бывшего» Пахом отвёл лицо, а Злата крепче сжала руки под платком. Я отметила это без вопроса.

Ещё несколько имён добавились неровно, с бурчанием: путевой мастер Горан Шип, его брат Лют, кассовая помощница Селма, которая «временно не открывает кассу, потому что там всё равно нечего открывать», и уборщица Дуня, которая пришла только посмотреть, «правда ли Локс вернулась не в гробу».

Мило.

Очень по-домашнему.

— Теперь ключи, — сказала я, когда последний назвал имя.

Враждебность стала почти осязаемой.

Пахом сжал фонарь.

— Какие ключи?

— Все служебные. Я должна знать, что открывает каждая дверь.

— Ключи у тех, кому положено.

— Тогда тем, кому положено, будет несложно показать и назвать.

— Вы нам не доверяете?

Я чуть не рассмеялась.

Вопрос был прекрасен в своей наглости: люди встречали меня как беду, обвиняли одним молчанием и при этом обижались, что я не готова вручить им станцию вслепую.

— Пока я не доверяю даже расписанию, — сказала я. — Не принимайте на свой счёт.

На стене вокзала, где висела наружная доска прибытия, вдруг щёлкнули буквы.

Старые строки осыпались вниз чёрной крошкой, и на доске появилось:

«Назначенная хозяйка прибыла».

Люди отступили на шаг.

Я подняла голову к доске.

— Благодарю за подтверждение, — произнесла я.

Доска немного подумала и добавила ниже:

«Срок: тридцать дней».

— А вот это можно было не напоминать.

Тимон закашлялся за моей спиной, явно пряча смех. Агата пробормотала что-то про женщин, которые разговаривают с досками, и пошла к вокзальным дверям. Марта осталась рядом со мной.

Ключи начали приносить.

Неохотно. С ворчанием. С попытками объяснить, что «этот никто не использует», «тот потерян давно», «это не ключ, а память», «это от двери, которая всё равно не открывается». Я не спорила. Записывала. Вешала ключи на запасную цепочку, найденную у Тимона. Каждый ключ получал номер, описание и владельца, который его передал.

Через полчаса пальцы окоченели, карандаш оставлял бледные линии, а у меня уже был первый настоящий документ Последней станции.

Кривой, некрасивый, на обрывочных листах из папки Крамма, но настоящий.

— Теперь внутрь, — сказала я.

Главные двери вокзала открылись с таким звуком, словно их разбудили после тяжёлой ссоры.

Зал ожидания встретил нас темнотой и холодом.

Я остановилась на пороге, потому что первое желание было выйти обратно на платформу, где хотя бы снег честно лежал под ногами и ветер честно лез за воротник. Внутри всё выглядело запущенным не бедно, а обиженно.

Высокие окна были затянуты инеем. Под одним стояло ведро, наполовину заполненное замёрзшей водой, над ним на потолке темнело пятно протечки. Деревянные скамьи тянулись вдоль стен, часть перевёрнута, часть накрыта старыми чехлами. У дальней стены виднелась касса с заколоченным окошком. Над ней висела главная доска расписания.

Пока я смотрела, строки на доске менялись три раза.

«Прибытие: нет». «Отправление: отменено». «Ожидание: не спрашивать».

Я медленно повернулась к Марте.

— Оно всегда такое общительное?

— Сегодня вежливое, — сказала она.

Откуда-то справа потянуло дымом. Агата уже дошла до буфета и ругалась с печью.

Буфет занимал угол зала: стойка с потёртым резным краем, полки, пустые банки, связки сушёных ягод под потолком, несколько медных кружек и окно раздачи, через которое раньше, наверное, пассажиры получали горячее. Сейчас стойка была покрыта пылью, а на полу у печи лежали обгорелые щепки.

— Я тебе сказала, — доносился голос Агаты, — два полена, не больше. Будешь дымить — останешься холодной до весны.

Печь в ответ глухо бухнула.

Я не стала уточнять, кто побеждает. По выражению лица Агаты — пока она.

— Касса, — сказала я.

Селма, кассовая помощница, женщина лет тридцати с усталыми глазами, нехотя вышла вперёд. Ключ у неё был маленький, потемневший. Она вставила его в замок кассовой двери. Замок не повернулся.

— Видите? — сказала Селма. — Она не открывается.

— Давно?

— С прошлого месяца.

— А выручка?

— Какая выручка, если рейсов нет?

— Но люди всё-таки ездят. Северный путь не полностью закрыт.

Селма отвела взгляд.

— Иногда платят напрямую проводникам. Иногда оставляют у Пахома. Иногда Агата записывает за еду. Иногда никто никому не платит, потому что рейс приходит не тогда, когда надо,