— Вам нужно не давать людям повода решить, что вы слабее прежней Наяры Локс. Слабых там не жалеют. Сильных, впрочем, тоже, но с ними хотя бы разговаривают перед тем, как обойти.

Я запомнила это.

В этом мире мне уже несколько раз пытались объяснить жизнь угрозами, документами и слухами, но Агата первой дала практический совет. Неприятный, колючий, зато полезный.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда начнём с дела. Что на станции есть?

— Стены. Дыры в крыше. Три печи, из которых одна дымит в зал, другая греет чердак, а третья обиделась на людей ещё до моего рождения. Касса без денег. Буфет без нормальных поставок. Расписание, которое исправляет само себя и нас заодно. Багажная, где вещи возвращаются не к тем владельцам. Платформы.

— Все три?

— Когда как.

— Что значит «когда как»?

— Это значит, что первая обычно на месте, вторая любит путать прибывших, а третья появляется, когда ей вздумается. Или когда кому-то очень не надо туда идти.

Я сделала ещё глоток. Очень хотелось приписать услышанное к последствиям удара по голове, но, к несчастью, весь день доказывал обратное.

— Люди там есть? Посёлок, дома, служащие?

— Посёлок есть. Называется Пристанционный, хотя давно надо переименовать в «Не подходи ближе». Остались лавочник, кузнец, две семьи путевых мастеров, вдова смотрителя, пятеро ребят, которые таскают дрова и делают вид, что работают на станции, когда не сбегают. Ещё сторож Пахом, но он сторожит в основном свою лавку с инструментом и наши нервы.

— А местный смотритель?

Лицо Агаты изменилось. Не сильно, но я заметила, как она переставила корзину ближе к себе.

— Не найден, — сказала она, повторяя формулировку отчёта.

— Это я читала. Что значит на самом деле?

— То, что написано.

— Агата.

Имя сорвалось само. Без «госпожа Вьюн», без осторожности. Она сразу подняла брови.

— Мы с вами уже на имена?

— Нет. Я просто пытаюсь понять, где могу провалиться в первую же яму. Если у станции нет смотрителя, кто открывает главный зал, кто держит ключи, кто собирает выручку, кто отвечает за печи и путевые книги?

— Никто, — сказала Агата. — Именно поэтому я и принесла вам питьё. Хотела посмотреть, дрожат ли у вас руки от холода или от осознания.

— И что решили?

— Решила, что вы лучше держите кружку, чем прежние решения.

Это было не похвалой. Но, возможно, уже не полным презрением.

По коридору прошёл кто-то ещё. Занавеска снова шевельнулась, и в проёме появился Тимон Клеш. Его седые усы были влажными от снега, на плече висел ремень дорожной сумки, а под мышкой он держал мой зелёный кусачий сундук так осторожно, как держат вредного кота, который в любой момент вспомнит о своих принципах.

— Ваше имущество, госпожа Локс, — объявил он. — Замки шипели на багажного мальчишку, поэтому я решил, что лучше отдать вам. Если кого и кусать, так хозяйку.

— Как благородно.

— Я в зрелом возрасте берегу руки.

Он поставил сундук у стены. Замки недовольно щёлкнули зубами, но не раскрылись.

За Тимоном стояла Марта Сквозняк.

На центральном узле я запомнила её как строгую женщину в форме проводницы, которая записывала номера уцелевших дверей у повреждённого вагона. Вблизи она оказалась моложе, чем показалась издали, но лицо у неё было собранное, сдержанное, без привычки тратить выражения зря. Тёмные волосы убраны под форменную шапочку, на груди — тот же знак крылатого колеса, только потёртый по краям.

— До прибытия два часа сорок минут, — сказала она. — Северный путь свободен до старого семафора. После него расписание может измениться.

— Может? — уточнила я.

— Обязательно изменится. Вопрос — насколько.

Агата встала.

— Вот видите, Наяра. Даже дорога к Последней станции не умеет ехать нормально.

Я перевела внимание с одного лица на другое. Агата — колючая и хозяйственная. Тимон — настороженный, с юмором, который прикрывает усталость. Марта — молчаливая, точная, с глазами человека, который видел слишком много странностей и перестал удивляться не потому, что не боится, а потому что так проще работать.

Эти трое не были моими союзниками.

Но они знали станцию. А значит, на ближайшее время были мне нужнее, чем уверенность, которой у меня всё равно не было.

— Тогда расскажите мне правила, — сказала я.

Тимон присвистнул.

— Какие именно? У станции их много. Часть она придумывает по настроению.

— Те, за нарушение которых меня съест первая же дверь.

Марта впервые задержалась рядом с занавеской, не уходя.

— Двери не едят, — произнесла она. — Они запирают.

— Отлично. Это успокаивает.

— Зря, — вставила Агата. — Запертая дверь на Последней станции хуже голодной.

Я могла бы попросить не пугать меня так старательно, но, честно говоря, они и сами выглядели людьми, которые едут не домой, а обратно на старую рану. Никто из них не радовался возвращению. Даже Тимон, пытавшийся держаться весело, время от времени трогал рукой карман жилета, словно проверял что-то важное.

Марта вошла в купе и закрыла занавеску. Поезд покачнулся, за окном мелькнули чёрные ели, и шум колёс стал глуше, глубже.

— Первое правило, — сказала она. — Не спорить с расписанием вслух.

— Оно обижается?

— Оно запоминает.

Я почему-то сразу поверила.

— Второе, — продолжила Марта. — Не выходить на третью платформу без фонаря.

— Даже днём?

— Особенно днём, если она появилась не по рейсу.

— Третье, — сказал Тимон, устраиваясь у двери. — Не отдавать багаж тому, кто не может назвать, что внутри.

— Потому что крадут?

Он качнул усами.

— Потому что иногда вещь сама называет другого хозяина. И если её отдать не тому, потом весь зал слушает, как чемодан по ночам зовёт маму. Нервное занятие, скажу я вам.

Я сделала пометку в памяти: багаж здесь не просто вещи. Значит, стол находок во второй главе моей жизни может превратиться в отдельный кошмар.

— Четвёртое, — сказала Агата. — Если печь в буфете просит уголь, дать два полена.

— Почему?

— Потому что уголь она выплёвывает, а поленья принимает. Никто не знает, почему. Прежний смотритель говорил, что у неё вкус.

— У печи.

— У некоторых людей вкуса меньше, — отрезала Агата.

Тимон прикрыл рот ладонью, пряча улыбку.

Я вдруг почувствовала, что впервые за весь день воздух вокруг перестал быть сплошной угрозой. В нём появились люди. Невозможные, недоверчивые, колючие, но живые. А значит, на Последней станции можно будет не только бояться. Там можно будет спорить с печами, ругаться с багажом, считать долги, ловить двери и, возможно, иногда пить горячее из кружки, если Агата сочтёт это практичным.

— А главное правило? — спросила я.

Трое переглянулись.

И вот это мне не понравилось.

Агата отвела лицо к окну. Тимон перестал улыбаться. Марта поправила манжету форменной куртки,