хотя та и так сидела ровно.

— На Последней станции нельзя обещать то, что не сможешь выполнить, — сказала Марта. — Она слышит обещания лучше людей.

Я вспомнила девочку на перроне. То, что хотела сказать ей перед отъездом. Что найду третий вагон. Что не оставлю всё так.

Хорошо, что промолчала.

Поезд вдруг качнулся сильнее. Лампа на столике вспыхнула, потом стала синеватой. За окном деревья исчезли, и стекло залило белым светом. Я поднялась, придерживая папку, и прильнула к морозному узору, стараясь разглядеть дорогу.

Мы выехали на мост.

Внизу раскрывалось ущелье. Чёрная глубина, белые склоны, далёкая река под коркой льда, похожая на треснувшее зеркало. Рельсы впереди не лежали на камне или дереве: они висели в воздухе, натянутые между двумя берегами тонкими светящимися линиями. Поезд шёл по ним без колебаний, а вокруг вагонов поднималась серебряная пыль.

Я отшатнулась от окна.

— Это нормально?

— Для северного пути — да, — сказала Марта. — Для людей, которые едут впервые, нет.

Тимон наклонился к моему сундуку.

— Слышал? Хозяйка впервые едет и пока не кричит. Возьми пример.

Сундук щёлкнул зубами.

А я вдруг рассмеялась.

Очень коротко, хрипло, от усталости и страха, но смех всё равно вырвался. Агата смерила меня подозрением. Марта чуть повернула голову. Тимон, кажется, остался доволен собой.

— Простите, — сказала я, унимая дыхание. — Просто день начался с крика на перроне, продолжился обвинением в катастрофе, а теперь я еду по воздуху в место, где печь выбирает дрова. Нервы выбирают странное время для отдыха.

— Нервы у вас всегда были странные, — сказала Агата.

На этот раз её голос прозвучал не так жёстко.

Я не стала уточнять, какой была Наяра раньше. Ещё не время. Если спрашивать обо всём сразу, они снова закроются. Лучше собирать по крошке. Один совет, один взгляд, одно неосторожное слово.

Я допила горячее, поставила кружку и открыла папку на листе с долгами.

— Пока есть два часа, — сказала я, — будем работать.

Тимон кашлянул.

— В дороге?

— А когда ещё? На станции, судя по вашим лицам, меня встретят не оркестром.

— Оркестр у нас продали за долги, — буркнула Агата. — Вместе с двумя скатертями и половником. Полнейшее безобразие, между прочим.

Я взяла чистый лист из папки Крамма. К счастью, писарь положил туда несколько запасных страниц. Чернильницу я нашла в ящичке под столиком; перо само выскользнуло в пальцы, словно давно ждало работы. Я едва не уронила его, но удержала.

— Перечисляйте, — сказала я. — Что на станции в самом плохом состоянии?

— Крыша, — сразу ответила Агата.

— Касса, — сказал Тимон.

— Расписание, — сказала Марта.

Все трое произнесли это одновременно и тут же недовольно уставились друг на друга.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Станция разваливается демократично.

Я разделила лист на три колонки. Крыша. Деньги. Расписание.

— Начнём с крыши. Где течёт?

— В зале ожидания, над буфетом, возле кассы, в бывшей комнате смотрителя, в багажной, в коридоре к третьей платформе, — перечислила Агата. — Ещё на чердаке, но туда после прошлой зимы никто не ходит.

— Почему?

— Потому что лестница возвращает вниз.

Я подняла перо.

— То есть?

— Поднимаешься, открываешь люк и оказываешься снова у подножия лестницы. Иногда с ведром на голове, если лестнице весело.

Я записала: «чердак — доступ нестабилен». Слово «весело» в официальный список вносить не стала, хотя оно прекрасно передавало ситуацию.

— Касса? — спросила я у Тимона.

Он почесал усы.

— Денег нет. Книга есть, но пустая.

— Как это пустая?

— Открываешь — страницы чистые. Закрываешь — слышно, как внутри кто-то листает. Открываешь снова — чисто. Я три раза видел.

— Может, чернила проявляются при каком-то условии?

— Может. А может, книга просто стыдится наших доходов.

Я записала: «кассовая книга не показывает записи».

— Расписание? — обратилась я к Марте.

Проводница стала серьёзнее.

— На Последней станции две доски. Главная в зале ожидания и путевая у платформ. Главная показывает рейсы для пассажиров. Путевая — для служащих. Раньше они совпадали. Теперь нет.

— Как давно?

Марта сжала губы.

— После исчезновения смотрителя. До вашего последнего приезда они уже спорили.

— Моего?

Тишина в купе стала плотнее.

Я поняла, что снова спросила не так. Агата с Тимоном обменялись быстрыми взглядами. Марта прикрыла путевой журнал, который держала под мышкой.

— Госпожа Локс, — сказала она, — вы были на Последней станции три недели назад.

Я медленно положила перо.

— Была?

— Да. Приехали без предупреждения. Провели там ночь. Утром забрали часть документов из комнаты смотрителя, распорядились закрыть багажную линию и уехали на центральный узел. Через два дня случился рейс, который привёл вас на тот перрон.

Вот он. Первый кусок.

Наяра не случайно была связана с Последней станцией. Она туда уже приезжала. Забрала документы. Закрыла багажную линию. Потом произошла катастрофа, исчез третий вагон, а её обвинили.

— Какие документы? — спросила я.

Марта отвела глаза к окну.

— Вы не сказали.

— А кто видел?

— Я провожала вас до кабинета. Потом вы приказали никого не впускать.

— И вы подчинились?

— Вы были управляющей центрального узла. А мы — служащие станции, которой давно грозили закрытием.

В её голосе не было оправдания. Только усталость.

Я записала отдельную строку: «Наяра была на станции 3 недели назад. Документы смотрителя. Багажная линия закрыта по её приказу».

Обрывок в корсаже стал ощутимее, словно бумага потяжелела.

«Если стрелка уйдёт под снег, ищи...»

Может, искать надо было именно те документы. Или место, где Наяра их спрятала.

— Что такое багажная линия? — спросила я.

Тимон оживился, потому что вопрос касался его владений.

— Не комната, а путь. У людей свои платформы, у багажа свои. На нормальных станциях вещи идут по багажному рельсу: сундук к владельцу, ящик на склад, чемодан к вагону. У нас линия начала возвращать вещи не тем людям, а потом однажды привезла корзину с мокрым песком и фамильным портретом какого-то барона, который умер лет сто назад.

— И Наяра велела её закрыть?

— Велела. Мы спорить не стали. После портрета спорить не хотелось.

Агата проворчала:

— Портрет ещё неделю требовал отдельный стол в буфете.

Я уставилась на неё.

— Портрет?

— Ну не песок же.

Тимон снова спрятал улыбку в усы.

Я записала ещё: «багажная линия повреждена/закрыта».

Поезд сошёл с воздушного моста на твёрдый путь. Колёса изменили звук — стал глуше, мягче. За окном пошёл густой лес, такой тёмный, что даже снег на ветках казался серым. Время в вагоне сдвигалось странно. То мне казалось, что с перрона прошёл час, то целая жизнь.

Мы продолжали работать.

Список плохого рос быстро. Печи, крыша, долги, спорящие доски, пустая кассовая книга, неясная багажная линия, исчезнувший смотритель, враждебный посёлок, неоплаченные поставки, разбитое окно в