не подходила близко, но не уходила.

— Правила, — сказала я громче, чтобы слышали не только служащие. — Каждую вещь выносим по одной. Ставим на стол. Записываем номер бирки, внешний вид, поведение и особые признаки. Никто ничего не забирает без записи и подтверждения содержимого. Если вещь открывается только хозяину, мы это тоже записываем. Если кусается, стучит, пищит, зовёт кого-то или пытается уйти, записываем особенно внимательно.

— А если вещь оскорбляет? — спросил Тимон, вытаскивая первую шляпную коробку.

— Смотря насколько обоснованно.

Коробка пискнула так возмущённо, что даже Марта слегка опустила глаза, пряча улыбку.

Первые полчаса были чистым хаосом, но хотя бы хаосом под запись.

Шляпная коробка получила номер один. Она не открывалась, пищала при попытке поднять крышку и на бирке имела выцветшие буквы «М. С.». Я записала: «Не выдавать до установления владельца. Склонна к побегу».

Дорожный саквояж номер два при открытии показал пустоту, но внутри явно кто-то шуршал. Тимон поклялся, что видел перчатки. Агата сказала, что если перчатки начнут таскать кружки, она лично прибьёт саквояж к полке. Я записала нейтральнее: «Внутри подвижный предмет. Содержимое не подтверждено».

Третий предмет оказался фарфоровым чайником. Он не имел бирки, но каждый раз поворачивался носиком к двери вагона. Марта сказала, что такие вещи иногда помнят направление, откуда прибыли. Я поставила его на отдельный край стола и добавила: «Показывает на вагон. Проверить позже».

Четвёртым был детский чемоданчик с наклейкой в виде северной звезды. При виде него у меня неприятно сжалось горло. Он не стучал, не кусался, не пищал. Просто стоял. Маленький, коричневый, с потёртой ручкой и биркой, на которой сохранился номер: 3-05.

Третий вагон.

Марта увидела номер одновременно со мной. Её лицо стало неподвижным.

— Записывайте, — сказала она.

Я записала.

Рука на слове «детский» дрогнула, но строка вышла читаемой.

Пятый сундук отказался открываться всем, кроме Агаты. Она коснулась замка, и крышка сама поднялась. Внутри лежали скатерти, свёрнутые так аккуратно, что Агата сразу нахмурилась.

— Это не с рейса.

— Почему?

— Потому что мои.

Тимон перестал тащить очередную коробку.

— Твои?

— Из буфета. Пропали два месяца назад.

Она вытащила одну скатерть, развернула край и показала маленькую вышитую метку в углу: «А. В.». Буквы были простые, крепкие, как сама Агата.

— Может, кто-то отправил их багажной линией? — предположила я.

— Кто-то отправил их через чёрный ход, — сказала Агата, и голос у неё стал ровнее. Опасно ровнее. — Я тогда весь посёлок перевернула. Пахом сказал, крысы утащили.

Пахом на платформе напрягся.

— Я говорил, что не знаю.

— Ты говорил, что нечего шуметь из-за старья.

— Так оно старьё и есть.

Агата медленно повернула к нему голову.

— Пахом, если ещё раз назовёшь мои скатерти старьём, я накрою тобой стол и посмотрю, вернут ли тебя крысы.

Рик прыснул, но тут же спрятался за Федей.

Я подняла руку.

— Стоп. Мы сейчас не ссоримся. Мы записываем.

— Я могу и ссориться, и записывать, — сказала Агата.

— Верю. Но сначала факты.

Скатерти получили отдельную запись: «Собственность буфета. Пропали два месяца назад. Найдены в ночном багажном вагоне». Под ней я оставила место для объяснений.

Следующим появился ящик с медными кружками. Агата узнала три. Потом коробка с дверными петлями, которые Пахом сперва назвал бесхозными, а Федя вдруг сказал, что видел такие в инструментальной лавке. Пахом шикнул на него, но поздно. Я записала и это.

Ночь стала рабочей.

Холод добирался под шаль, снег ложился на волосы и страницы, фонарь коптил янтарным светом, но стол находок наполнялся строками. Вещи выносили из вагона, ставили, проверяли, нумеровали, относили в зал ожидания. Марта сверяла бирки с путевым журналом. Тимон ловко работал с ремнями и замками, но я заметила: когда вещь была ценной, он первым делом глядел не на бирку, а на Пахома или на одного из местных.

Значит, подозревал.

Значит, не всё в этой ночи было неожиданностью.

После двадцатого предмета люди у входа перестали просто смотреть. Кто-то начал узнавать пропавшее.

— Это мой коврик! — возмутилась Дуня. — Я его осенью искала!

— А вот этот ящик у Горана из мастерской пропал!

— Погодите, да это же вывеска от старой кассы!

На стол легла деревянная табличка с облупившимися буквами: «Багаж принимается до второго звонка». Сзади к ней был приклеен листок с ценой.

Не станционной.

Продажной.

Я взяла листок двумя пальцами.

— Тимон.

Он подошёл ближе и, увидев цену, сжал челюсть.

— Чёрный ход, — сказал он. — Так метят вещи перед вывозом.

— Кто?

— Скупщики. Они приходят через старый грузовой двор. Берут то, что можно продать в южных посёлках. Иногда — дальше.

— Вы знали?

Он выдержал моё внимание.

— Я подозревал. Доказать не мог. Если обвинить без записи, завтра скажут, что старый Клеш пьёт горячее с дымом от Агаты и видит воров в каждом ящике.

— А вы видите?

— Не в каждом.

— Кого вы подозревали?

Тимон перевёл взгляд на Пахома.

Сторож стоял у края платформы, прижимая фонарь к груди. Его лицо в снегу и слабом свете казалось резче. Когда наши глаза встретились, он отступил на шаг.

— Осторожнее, госпожа Локс, — сказал он. — Слова тоже надо записывать.

— Именно этим я и занимаюсь.

— На станции всегда что-то пропадало. До меня, при мне, после меня будет.

— Прекрасная защита. «Все воруют, значит, никто не виноват».

Он потемнел лицом.

— Вы меня обвиняете?

Я положила ценник на стол.

— Пока я вижу вещи, которые пропали у служащих станции и оказались в ночном вагоне. Вижу продажные метки. Вижу человека, который сторожит наружные ворота, инструментальную лавку и знает старый грузовой двор лучше остальных. Этого достаточно, чтобы открыть отдельную страницу в журнале.

— У вас нет права.

— У меня есть распоряжение Крамма, месяц до окончательного приговора и станция, которая сама вернула украденное на мой первый ночной рейс. Права, может, маловато. Зато поводов — целый стол.

Люди у дверей зашумели.

Пахом стиснул ручку фонаря.

— Вы не понимаете, как тут выживают.

— Тогда объясните.

— Жалование не шло месяцами. Поставки срывались. Люди уходили. Станция гнила. Что оставалось?

Агата шагнула вперёд.

— Не трогать чужое.

— Легко говорить, когда у тебя буфет.

— У меня был буфет, Пахом. Потом ты продал мои скатерти.

Он открыл рот, но не нашёл ответа.

Я чувствовала, как сцена может сорваться в крик. А крик сейчас всё испортит. Мне нужны были не победа над Пахомом и не красивое обвинение перед толпой. Мне нужно было, чтобы утром станция поняла: новый порядок не заканчивается на первом скандале.

— Пахом Сверч, — сказала я ровнее. — До выяснения вы сдаёте ключи от наружных ворот, инструментальной лавки и грузового двора Марте Сквозняк.