— Здесь!

Я усмехнулся:

— Открывай.

Она открыла глаза, увидела меня в двух шагах от себя и ахнула:

— Получилось! Дядь Китт, получилось!

— Молодец, — похвалил я искренне. — Ты молодец. Но это не угадайка, Гуль. Ты действительно меня почувствовала.

— Как?

Я подошел ближе, присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Помнишь, я говорил про Ци? Про то, что она течёт в каждом из нас? Так вот, когда практик достигает определённого уровня, он учится чувствовать чужую Ци. Даже если человек ничего не делает, даже если стоит спокойно — он всё равно излучает. Совсем чуть-чуть, как печка — тепло. И тот, кто умеет чувствовать, может это тепло ощутить. У тебя получилось два раза подряд. Значит, задатки есть.

Она вдруг зажмурилась снова, потом открыла глаза и посмотрела на меня как-то странно.

— Дядь Китт, — сказала она тихо. — А когда я тебя чувствовала… там будто было что-то страшное.

Я насторожился:

— Страшное?

— Ну… — она замялась, подбирая слова. — Не то чтобы страшное. Очень сильное. Опасное. Как будто я стою на краю обрыва и смотрю вниз, или как когда тот кабан на нас бежал. Только… только я знаю, что это ты, и бояться не надо. Но внутри всё равно ёкает.

Я молчал. Что я мог ей сказать? Что она права? Что моя аура, развитая с помощью звериной Ци, даже когда я её почти не проявляю, для неподготовленного чувствительного человека действительно может казаться угрозой? Что за моими плечами сотни боёв и десятки смертей, и это оставляет след, который ничем не смыть?

— Это нормально, — сказал я наконец. — Ты чувствуешь разницу между нами. Я практик, много лет тренировался. Моя Ци сильнее.

Мы простояли у деревни ещё часа два. Я показывал ей простые упражнения — те, что не требуют напряжения меридианов, но развивают координацию, чувство равновесия, умение концентрироваться. Гуля схватывала на лету, и я с удивлением отмечал, что сам начинаю получать удовольствие от этого процесса.

— Дыши глубже, — говорил я, поправляя её стойку. — Не зажимай живот. Ци должна течь свободно, а если ты сжимаешься, мешаешь ей.

— А где она вообще течёт? — спросила Гуля, старательно выдыхая. — Я ничего не чувствую.

— Пока не чувствуешь. Но ты же не видишь воздух, когда дышишь. Так и здесь. Просто делай упражнения, дыши правильно, концентрируйся на ощущениях. Рано или поздно почувствуешь.

День пролетел незаметно. Мы занимались, потом ужинали, затем я показывал ей, как правильно сидеть в медитации, как дышать во время ходьбы, как концентрироваться на ощущениях от своей энергетики.

К вечеру Гуля вымоталась так, что едва доползла до кресла в гостиной.

Я заметил, что Фаэлина смотрит на меня с тихой грустью. Жена понимала, что я снова пробуждаю в себе частицу того сложного, динамичного и полного хаоса мира, от которого мы оба старались уйти. Знала, что я достал из-под половиц старую запыленную коробку, которую пообещал себе не открывать, где заперт целый мир, полный опасностей, битв, крови и адреналина. Где я был не обыкновенным зельеваром из деревни, а Киттом Крайслером — легендой, героем Заставного.

Фаэлина боялась, что я снова шагну в этот мир. Что покой, который мы так долго строили, рухнет.

А хочу ли я сам снова почувствовать тот азарт? Ту грань, за которой смерть и жизнь сплетаются в один тугой узел? Ту силу, что течет по жилам, когда используешь техники на пределе возможностей, когда ставишь на кон ВСЁ?

Хочу.

Глава 5

За следующие три дня мы с Гулей исходили, кажется, все окрестности. С утра до вечера я чувствовал себя навигатором, экскурсоводом, учителем выживания и нянькой. Гуля оказалась неутомимой. Казалось, внутри этой худенькой двенадцатилетней девчонки работает вечный двигатель без тормозов и предохранителей.

В первый день мы ходили на рыбалку. Я предусмотрительно взял удочки, накопал червей, выбрал место на реке, где клюет лучше всего. Но Гуля, едва увидев, как мальки плещутся у самого берега, заявила, что удочки — это для стариков.

— Дядь Китт, а ты так можешь? — спросила она, скинув обувь и забравшись по колено в воду.

— Что именно?

— Ну, поймать голыми руками!

Я хотел сказать, что и она вряд ли так сможет, но Гуля уже стояла, согнувшись в три погибели, с выпученными глазами, и пыталась ухватить проплывающую мимо плотвичку.

Она промахнулась. Потом ещё раз. И ещё.

Я сидел на берегу чуть в стороне, лениво тягал окуней и наблюдал, как она, сопя от усердия, гоняется за рыбешками по мелководью, поднимая тучи песка и мути. В какой-то момент она поскользнулась на мокрых камнях и плюхнулась в воду, промокнув до нитки. Но не сдалась.

Я смотрел на неё и думал: вот это упрямство. Вот это нежелание признавать поражение.

Я думал о том, что из неё выйдет отличный практик. Если, конечно, она не потеряет эту бешеную тягу к жизни, когда вырастет.

Поймать рыбу голыми руками она так и не смогла. Но часа через два, когда мы всё-таки взялись за удочки и наловили приличную связку окуней, Гуля сияла так, будто это она лично вытащила из воды каждого.

— Дядь Китт, а завтра мы пойдём в лес? — спросила она, уплетая жареную рыбу за ужином.

— Пойдём, — вздохнул я.

На следующий день мы пошли за грибами и ягодами.

Я решил совместить приятное с полезным: устроить Гуле урок выживания. Показал, какие грибы можно брать, а какие лучше обходить стороной. Рассказал, как определить, что куст малины посещали медведи, и почему, если увидел такое место, лучше уйти быстро и тихо.

Научил её определять стороны света без компаса.

— Смотри, — сказал я, выводя её на открытое место, где солнце не заслоняли деревья. — Солнце встаёт на востоке, садится на западе. Это ты и так знаешь. Но если нет солнца? Если пасмурно или ночь?

Гуля пожала плечами.

— По мху на деревьях, — неуверенно сказала она. — Вроде бы, мох растёт с северной стороны.

— Вроде бы, — кивнул я. — На самом деле мох растёт с той стороны, где влажнее. И если дерево стоит на краю оврага или у воды, мох будет расти именно с той стороны. Поэтому лучше смотреть на ветки: с южной стороны они гуще, длиннее.