Вон, в лесу, где мы гуляли, я видела норки какие-то! Там наверняка кто-то живет!

— Норки могут быть чьими угодно. От мышей до ядовитых змей, — наставительно заметил я. — И потом, клетки… У меня нет готовых клеток для духовных зверей.

— А из чего их делают? — не унималась девчонка. — Из дерева? Из металла? Вы же мастер! Вы всё можете! — это «всё можете» было сказано с такой искренней верой в мою гениальность, что я даже слегка растерялся. — А я вам помогать буду! И кормить, и убирать, и смотреть! Я быстро учусь!

Она смотрела на меня снизу вверх своими глазищами, и в них плескалась такая буря энтузиазма, что я понял: просто так отделаться «это сложно» не получится. Придется либо разрушать мечту прямо сейчас, либо…

— Это не развлечение на пару недель, пока ты здесь гостишь, — покачал я головой. — За зверями придется присматривать годами.

— Ты же алхимик! Папа говорил, что ты все можешь. Неужели с помощью зелий нельзя быстро вырастить зверей?

Я задумался. В принципе можно ускорить рост, ускорить половое созревание. Можно даже добиться того, чтобы зелья не портили генетику. Да и вообще — звери куда лучше людей переваривают зелья. Они и ядра других зверей переваривают, а вот меня попытка съесть такое ядро может и убить, при всех моих сопротивлениях.

— К тому же у нас дома во дворе есть место, — быстро добавила девчонка. — Папу я уговорю. Если мы наловим духовных зверей, сможете телепортировать их в Циншуй?

И вот в этот момент я поймал себя на мысли, что, кажется, влип. С одной стороны, возня с духовными зверями — геморрой, от которого я когда-то благоразумно отказался. С другой — я, похоже, и сам получаю удовольствие от этой идеи. Да и не для этого ли я наводил бардак — чтобы найти совместное занятие, интересное для обоих?

— Ладно, — сдался я, старательно пряча улыбку. — Уговорила. Но с условием.

— С каким? — насторожилась Гуля.

— Ты — главный помощник, значит, и отвечаешь за всё наравне со мной. Если беремся — доводим дело до конца, даже если надоест или станет трудно. Договорились?

Гуля торжественно кивнула и, подумав, протянула мне мизинец.

— Договорились! Даю слово!

Я скрепил договор мизинцем, чувствуя себя полным дураком. Но, черт возьми, на душе стало тепло.

Фаэлина, заглянувшая в этот момент в мастерскую, застала странную картину: мы с Гулей, серьезные, как два заговорщика, пожимаем друг другу мизинцы над растрепанным блокнотом.

— Я даже спрашивать не буду, — покачала головой жена. — Но обед через час. Надеюсь, ваши тайные дела подождут?

— Еще как подождут! — Гуля подпрыгнула на месте. — Теть Фаэлина, мы с дядей Киттом теперь ученые! Мы будем зверей разводить!

А еще будем тренироваться. Гуля уже тренируется, уже выполняет показанные упражнения. Завтра же присоединюсь к ней и начну приводить себя в порядок. Хватит этой сонной неги, растянутой на семь лет.

Глава 6

Я проснулся затемно. За окном ещё только-только начинало сереть, петухи молчали, и даже Фаэлина спала, свернувшись под одеялом.

Я тихо выбрался из-под одеяла, натянул штаны, рубаху. Фаэлина даже не шевельнулась — только чуть засопела, когда я поцеловал её в висок.

Натянув сапоги, вышел во двор, глубоко вдохнул утреннюю сырость. Туман стоял такой плотный, что дальше крыльца ничего не разглядеть. Я планировал сегодня размяться во дворе, но неожиданно понял, что хочу большего.

Я сосредоточился, нащупал печать для телепортации в девяти километрах отсюда — там, где река делала резкий изгиб, огибая скальный выступ. Там даже в самый ясный день редко кто-то из деревенских появлялся, а уж таким серым утром точно никого не будет.

Ещё месяц назад я предпочёл бы прогуляться до речки. Час-другой ходьбы по утренней прохладе, когда можно ни о чём не думать, просто слушать птиц и смотреть, как солнце поднимается над холмами. Телепортация же приносила тупую, тянущую боль, которая разливалась по каналам, напоминая о каждой трещине, каждом надрыве, которые я заработал в Заставном. После неё руки дрожали, а в висках стучало.

Еще месяц назад я бы предпочел комфорт. Но сейчас я шагнул в Тень.

Черное, абсолютно непроницаемое марево сомкнулось вокруг, и в тот же миг по энергоканалам ударило знакомой болью. Меридианы, которые я так и не смог восстановить до конца, вспыхнули огнём, точно кто-то провёл по ним пышущим жаром факелом. Зубы сами собой сжались до скрежета — сколько ни пытался, не смог привыкнуть к этой боли. Но что нас не убивает, не слишком-то и страшно, верно?

Мгновение спустя я стоял на берегу, и боль уже отступала, оставляя после себя тупую пульсацию по всему телу.

Я усмехнулся, разминая затёкшую невесть от чего кисть.

Рядом шумела река. Здесь, в верховьях, она была совсем другой — не широкой и спокойной, как у деревни, а быстрой, холодной, с перекатами. Вода кипела белой пеной. Берег, где я стоял, обрывался скальным выступом и с трёхметровой высоты открывался вид на тёмную, глубокую воду.

Я скинул сапоги, стянул рубаху, отбросил в сторону. Разбежался — и прыгнул.

Вода встретила холодом, который обжёг кожу, перехватил дыхание, несмотря на всю мою холодоустойчивость. А я уже вынырнул и поплыл против течения.

Бурлящий поток пытался развернуть меня, закрутить, вышвырнуть обратно, но стихия проигрывала перед силой практика. Каждый гребок выносил меня вперёд на метр. Плечи, спина, руки работали слаженно и с бешеной эффективностью.

Обычный человек проплыл бы эти сто метров за десять минут (если бы не утонул раньше, если бы его не затянул в глубину водоворот, если бы не свело судорогой ноги, если, если, если). Я же покрывал расстояние в три-четыре раза быстрее, выкладываясь на полную, не жалея сил.

Тело слушалось идеально. Каждая мышца, каждая связка, каждый позвонок — всё работало, как часы. Я чувствовал, как кровь разгоняется по сосудам, как лёгкие, огромные, как кузнечные мехи, забирают воздух, как сердце — медленными, мощными ударами гонит кровь по телу вместе с Ци.

Я плыл вверх по течению, против быстрины, и река сдавалась. Я брал каждый метр силой, скоростью, выносливостью, которых у обычного человека быть не может.

Проплыв триста метров, я развернулся и позволил течению нести меня обратно. Отдышался. Потом снова рванул вверх.

Я гнал себя, пока мышцы не начали гореть, а лёгкие — требовать передышки. Пока сердце